Ты увлеклась, Лиза, тебе нужны только документы.

Да, но знаешь, мне так смешно становится от мысли, что он боится меня. Сам не знает почему, но боится. Мне от этого очень смешно, весело – особенно сейчас, на безопасном расстоянии. Мир словно перевернулся: охотник не он, а я, и я больше не в голубом.

Я в красном, и это здорово.

Столп красных искр: звонит телефон.

– Я на одну минутку, – голос глухой, недоверчивый. – Может быть, встретимся сегодня вечером?

– Давайте.

– Тогда в семь внизу, в холле?

– Хорошо, – разговор в ритме «Дряблых прелюдий для собаки». К нотам Сати приложил рисунок занавеса, поднимающегося над косточкой.

А почему косточка? Почему собака?

Потому что «Собачий вальс», «Любовные песни для моей собаки» Россини и цинизм Диогена?

Уж не знаю, что имел в виду Эрик Сати, но про себя могу сказать одно: я съем тебя и обглодаю твои косточки. Станцую и в награду попрошу твою голову на серебряном блюде.

Таково вечное желание темной танцовщицы.

Саломея, целующая мертвые губы на отрубленной голове.

Юдифь с мечом, влюбленная в Олоферна.

Ах, любимый... хабиб, хабиб... любимый...

Что я могу дать тебе?

Ничего.

Между прочим, времени уже очень много. До семи часов осталось – сколько? Всего-то ничего! – а еще надо успеть собраться, навести красоту.

Ах, самые сладкие моменты в жизни, моменты, любимые всеми женщинами без исключения, – подготовка к свиданию. Отсчет от обратного: сколько еще есть времени. Как в книжках по косметологии: «если у вас есть три часа перед свиданием», «если у вас есть два часа», «час», «полчаса»... Два – три – полчаса, пахучие и душистые, как грушевый десерт «Елена Прекрасная».

И лицо сияет, покрывается розовым румянцем – конечно, ты же мажешь на него уже третью маску подряд, ты вывалила целую гору тюбиков и флаконов из шкафчика в ванной и теперь колдуешь над ними, как заправская ворожея. Любой мужчина ужаснулся бы примочке из овечьей плаценты или экстракту акулы со ста травами, но нам все нипочем – все, хоть помет летучей мыши, лишь бы быть красивой. Сам процесс так увлекателен, что временами даже забываешь о его цели и объекте. Потому что нет, решительно никто из них не достоин такого титанического труда. Один маникюр чего стоит: попробуйте-ка ровно намазать темный лак для ногтей.

И еще потом его высушить.

Правда, приходится признать, что не будь объекта, не было бы и процесса. Диалектика.

Впрочем, в этих вещах лучше никого не слушать и полагаться только на интуицию. Как Сати, который писал новаторскую музыку и считал, что главное – это быть правым в своих собственных глазах. Культура парадокса. Сати заявлял: «В молодости мне говорили: «Вы увидите, когда вам исполнится пятьдесят». Вот мне пятьдесят, а я так ничего и не увидел».

И еще: «Я родился очень молодым в очень старом времени».

Лиза включила душ и стала смывать с тела остатки пилинга, делающего кожу шелковистой. Провела ладонью по животу: да, на ощупь чистый шелк. Погладила себя по бедру.

Чья это рука – моя, его? Внезапно становится горячо, словно под кожей быстро пробегает легкий жар, – из душа льются струи воды, стекают по распущенным длинным волосам.

Его руки скользят по золотым волосам.

Это же твои волосы. Твои волосы, Мелизанда. Они падают на меня с башни, и они любят меня, любят в тысячу раз больше, чем ты...

Вытереться большим пушистым полотенцем. Накинуть махровый халат и пройти в комнату, к большому зеркалу.

Если бы было время, можно было бы заглянуть в записи, небрежно разбросанные по столу, в тетрадку с проектом статьи. Можно было бы прочитать:

«Основные образы стиля модерн (подчеркнуто): поцелуй, страсть, чувственное буйство, искушение, грех, изнеможение от экстаза.

Но и в самом порыве, в самом экстазе – ущербность, перенапряжение, надрыв.

Поцелуй. Поцелуй Сфинкса».

Но времени на чтение нет.

Чем ближе стрелка часов подходила к семи, тем страшнее становилось Лизе.

Пока она собиралась, прихорашивалась, примеряла платья, время летело легко, но в половине седьмого... Она еще пыталась обмануть себя, отвлечься: подкрасить глаза, а вот здесь помада лежит неровно... но в половине седьмого на нее нашла настоящая лихорадка.

Руки трясутся, в глазах темно, и страшно, страшно, Господи, хоть бы ничего не было, и пусть я потратила впустую целый день, неважно, но лучше бы ничего не произошло, я боюсь, боюсь. А внутри – словно вибрация, которая усиливается, и усиливается, и доходит до пика, и там, на пике, разрешается хрипящим от напряжения телефонным звонком.