«Бич для коня, узда для осла, а палка для глупых».

«Плавильня — для серебра и горнило — для золота, а сердца испытывает Господь».

О ЦЕЛЕСООБРАЗНОСТИ НОВОЙ ПОЕЗДКИ

«Нечестивец бежит, даже когда никто не гонится за ним; а праведник смел, как лев».

«Погибели предшествует гордость, а падению надменность».

«Благоразумный видит беду и остерегается, а глупые идут вперед и наказываются».

«Рассудительность сбережет тебя, разум охранит тебя, дабы спасти от пути злодеев и от лжецов».

«В полу твою бросается жребий, но все решение его — от Господа».

О ПОЕЗДКЕ К ФАМАРИ, ДОЧЕРИ ДАВИДА,

И О ПРОДОЛЖЕНИИ ПОИСКОВ ИСТИНЫ

«Подумай, прежде чем сделать шаг, тогда безопасно пойдешь по пути твоему и нога твоя не споткнется».

«Много замыслов в сердце человека, но состоится только определенное Господом». «Господь не оставит праведника в беде».

— Боже мой, — удивился начальник стражи у городских ворот, — никак наш историк? Сюда приехал с целым ослиным караваном, а уезжаешь на одном-единственном осле, стало быть, либо твоя История пришлась не ко двору, либо иерусалимская мостовая горит у тебя под ногами, а?

Похвалив офицера за столь удивительную памятливость, я сказал:

— Да, с тех пор, как я проехал через эти ворота с семьей и архивом, а потом поселился в государственном доме — No54 по переулку Царицы Савской,

— прошло действительно немало времени; теперь вот еду кое-куда по царскому поручению.

С этими словами я подал ему мои документы.

Между тем вокруг меня столпились нищие и прочий сброд, что обычно толчется у городских ворот; посыпались шуточки насчет крыс, бегущих из чумного дома, кто-то крикнул, что кровь Адонии, дескать, лишь начало, скоро на холмах иерусалимских повырастают виселицы и на каждой заболтается паразит, сосавший кровь из народа, из простого труженика.

Взмахнув многохвостной плеткой, офицер гаркнул:

— А ну молчать, чертово отродье, нечисть поганая. Видать, зады без розги зачесались; вот языки-то вам повырвут. Слишком много воли дал вам Господь, избаловал царь своими милостями. Мозги у вас ссохлись, не больше горошины стали. Или вы забыли, кто правит страной — мудрейший из царей Соломон, его верная опора Ванея с хелефеями и фелефеями, они каждого видят насквозь и умеют заткнуть рот болтуну. Мне же он сказал:

— Убирайся отсюда поскорее. Сам видишь, вы, книжники, только возбуждаете народ, да и царским слугам от вас одни хлопоты.

И я отправился на север, к Беф-Сану, по ведущей мимо храма в Номве дороге, которой некогда воспользовался Давид, бежавший от Саула.

Меня печалила мысль об Есфири, моей оставленной дома больной жене, о моей наложнице Лилит, которая почему-то не проводила меня, и о моем собственном будущем, представлявшемся мне весьма ненадежным: допустим, покинув Иерусалим, я увернулся на сей раз от прямого удара, но я уже слишком стар и чересчур привязан к определенному жизненному укладу, чтобы привыкать теперь, скажем, к длительному прозябанию в горных пещерах или в пустыне.

Доехав до большого камня, из-под которого тек пограничный ручей, названный так потому, что когда-то он служил границей земли иевуссеев, до того как Давид разбил их и завоевал Иерусалим, я вдруг увидел тонкую женскую фигурку, закутанную в белое одеяние; в руках женщина держала узелок.

Сердце мое радостно подпрыгнуло, ибо я узнал Лилит; горло мое неожиданно пересохло, поэтому, сойдя с осла, я некоторое время не мог вымолвить ни слова.

Открыв лицо, Лилит подошла ко мне, взяла за руку и сказала:

— Не гони меня, любимый. Я пойду за тобой; когда ты будешь есть, мне хватит крошек, а когда ты ляжешь спать, я согрею тебя, ибо люблю больше жизни. Я обнял ее, крепко прижал к себе и подумал, что не переживу, если придется отдать ее царю Соломону, невыносимо представить себе, как он тискает ее своими жирными лапами; я понимал, сколь небезопасно одинокому путнику странствовать по дорогам Израиля с красивой женщиной; ведь всюду нас поджидают разбойники, солдатня и прочий сброд, готовый надругаться над Лилит, как это бывало во времена Судей, когда развратные жители города Гивы взяли наложницу одного молодого левита, промучили ее всю ночь и отпустили лишь на заре; весь Израиль поднялся, чтобы покарать жителей Гивы, после того как левит разрезал свою наложницу на двенадцать частей и разослал их по всем пределам Израиля. Однако это было во времена Судей, ныне режь свою невесту хоть на тысячу кусков, рассылай их блюстителям по стране, никто даже пальцем не шевельнет.

— Лилит, милая, — сказал я. — Бог — свидетель, больше всего на свете мне хочется взять тебя с собой. Все тяготы пути вмиг превратились бы в сплошные удовольствия, каждый день стал бы для нас днем медового месяца. Но в стране весьма неспокойно, именно поэтому мне приходится уезжать из столицы, а на большой дороге еще опасней.

Она взглянула на меня своими огромными глазами и сказала: — Ведь я спала у ног твоих, мой любимый; я ласкала и нежила тебя. Когда ты купил меня у моего отца за дюжину хороших овец, четыре козы и дойную корову, то вначале ты показался мне стариком, брюзгой, мне даже чудилось, что от тебя должно пахнуть плесенью; но ты научил меня твоим песням, был добр ко мне и постепенно стал для меня возлюбленным, супругом и отцом в едином лице. Перед тем как прийти сюда, я все хорошенько обдумала, не сомневайся; я прекрасно знаю, каково молодой женщине путешествовать в такие времена с мужчиной, который учен, мягок характером, но не умеет обращаться с кинжалом. Однако даже если ты прогонишь меня, я все равно не вернусь домой, а пойду за тобой словно тень; не дано человеку уйти от своей тени, так и тебе не избавиться от меня, если только не скажешь, что разлюбил и хочешь по дороге позабавиться с другими, с деревенскими потаскушками и городскими шлюхами, тогда я стану молить Господа, чтобы он покарал тебя язвами на чреслах, геморроем и мужской немочью.