— Хвалю за службу, — сказал я. — Служанка взята?

— Взята.

Привели служанку. Выглядела она испуганной и потрепанной, так как обращались с ней весьма сурово.

— Так что же ты передала Ионафану и Ахимаасу, сыновьям священников, при встрече у источника Рогель? — спросил я.

Она бросилась мне в ноги и заголосила:

— Раба ваша поклялась пред Богом священникам Авиафару и Садоку, что будет молчать.

Переубедить ее не удалось ни добрым словом, ни угрозами; пришлось кликнуть несколько дюжих мужчин и велеть, чтобы они развязали ей язык. Всю ночь провозились они со служанкой, но она упорствовала, а под утро ее крики стихли, она умерла, так ничего и не выдав.

К полудню прибежал другой из моих молодцов и доложил:

— Мы выследили священнических сынков до Бахурима, что на границе Иуды. В Бахуриме они зашли в один дом. Окружив его, мы ворвались туда, все обыскали, но ни Ионафана, ни Ахимааса не нашли; хозяйка уверяла, что они ушли за реку. Уже стемнело, поэтому мы дождались утра, чтобы найти их следы, однако утром никаких следов не обнаружилось; люди бранили нас, мол, слуги Давидовы их притесняли, а разбойники Авессаломовы грабят, поэтому мы поспешили вернуться и рассказать о случившемся.

Позднее было установлено, что Ионафан и Ахимаас спрятались в колодце на дворе того бахуримского дома; хозяйка растянула сверху покрывало, на которое насыпала крупы. Донесение Хусия попало через Иордан в Маханаим, где засел Давид; благодаря этому донесению Давид сумел сделать необходимые приготовления; у меня же не оказалось в руках никаких доказательств для Авессалома против Хусия, а также священников Авиафара и Садока.

Оставалось лишь следить за тем, как неспешно собирается войско Авессалома, как идут ссоры из-за нехватки припасов, как солдаты нападают на окрестные деревни и грабят крестьян, а потом пьянствуют, распутничают; многие разошлись по своим домам и кочевым шатрам. Если же кто и начинал говорить о деле Божьем, того высмеивали, называли дураком, ослиной башкой.

Этих примет было достаточно, чтобы понять, какова воля Божья; мой добрый совет отвергнут, значит. Господь обрек Авессалома на погибель. Когда Авессалом решил наконец переправляться через Иордан во главе своего разношерстного воинства, я оседлал моего осла и отправился домой, в Гило.

Там я собирался сделать кое-какие записи, привести в порядок некоторые дела и отдать последние распоряжения, прежде чем подобрать себе веревку покрепче.

Я отложил последнюю табличку; у меня было такое чувство, будто я пережил все те дни рядом с Ахитофелом.

— Гляжу, ты закончил, — сказал Иоглия. — Ну как? Хочешь купить?

Еще бы не хотеть! Записки проясняли многое из того, что раньше казалось темным. Но денег у меня было с собой маловато, а на них предстояло еще жить некоторое время. Кроме того, как перевезти столь опасный, секретный груз при моем-то опальном положении?

— Возьму недорого, — сказал Иоглия. —

Всего двести пятьдесят шекелей.

Я рассеянно улыбнулся.

Он заколебался.

— Ладно. Двести двадцать пять. Я взглянул на потолок.

— Это грабеж! Двести.

— Слушай, Иоглия, — сказал я, — можешь сохранить мне эти таблички за скромный задаток?

— Что значит «скромный»?

— Двадцать шекелей.

— Двадцать? Мой отец Ахитофел, да упокоит Господь его душу, из могилы встанет. Двадцать! Он начнет приходить ко мне не только в новолуние, а еженощно, за исключением субботы, чтобы…

Он запнулся.

— Что там такое? — вскрикнула Лилит.

— Конница, — проговорил я. — Отряд всадников.

Губы Лилит зашептали неслышную молитву.

— Хорошо, давай двадцать, — поспешно согласился Иоглия. Всадники приближались.

— Давай пятнадцать! Только побыстрей. Я спрячу таблички. Я накрою бочки, и никто их не заметит. Давай десять! Давай…

Всадники были уже у ворот. Они орали:

— Где тут Иоглия? Где сын того, чье имя вычеркнуто из памяти людской по решению гилонянских старейшин?

— Здесь я, — промямлил Иоглия. Во двор ворвались запыленные солдаты.

— Пусть Бог то и то со мною сделает, — гаркнул их начальник, — если это не тот пес, который бежал от царя, не сказав ни слова своему другу Ванее, сыну Иодая. Недаром мой господин Ванея приказал: «Обыщите всю страну от Дана до Вирсавии, но притащите мне Ефана, сына Гошайи. Кто найдет его, получит награду!»

Ну, ПОШЛИ!

Он связал мне руки за спиной, мою наложницу Лилит связывать не стали, она поплелась за мной.

Да славится имя Господа, который взвешивает человека на весах с чашами боли, тоски и отчаяния. Мучители привели меня к Ванее, и я пал ниц перед ним.

— Мой господин, — сказал я, — взгляните на мои кровоточащие руки, содранные до кости ноги, на мое тело, которое стало почти сплошным синяком. Меня жестоко били, подгоняли, единожды лишь сунули ковш вонючей воды, а хлеба дали столько, что и собака бы не наелась; когда я падал от слабости, меня поднимали пинками и бранью. Моя наложница Лилит хотя и ехала на осле, но ее всю дорогу оскорбляли такими словами, которые дочери Израиля и слышать-то не пристало.