Было видно, как он борется с разъяренными волнами, проявляя силу и отвагу, которые может пробудить одно лишь отчаяние. Несколькими гребками он доплыл до утопленника, протянул к нему руки, нащупывая его под водой, и схватил было его за волосы, но благородное чувство отцовского сострадания не позволило ему столь грубо обращаться с телом любимого сына; он просунул левую руку под его подбородок, чтобы поддерживать над водой его голову, а правой принялся грести, стараясь вернуться обратно к утесу. Гребцы спустились в полузатопленную лодку, бросили старику веревку от паруса, и, ухватившись за нее, он смог выбраться на скалу со своей ужасной, но бесценной ношей.

Он опустил тело сына на камни, положил его голову к себе на колени, нагнулся над ним и стал ощупывать его грудь, надеясь услышать биение сердца. Он прижимал его к себе, терся щекой о его щеку, покрывал поцелуями глаза, губы, все лицо, словно стараясь вдохнуть жизнь в это мертвое тело. Неожиданный порыв ветра шевельнул руку утопленника, которая плетью упала на землю, заставив содрогнуться все тело. При этом движении несчастный отец ощутил прилив надежды, и на мгновение краска вернулась на его щеки. Казалось, морщины на его лице разгладились, в глазах, смотревших на любимого сына, появился внезапный огонек. Но, убедившись в своей ошибке, он вцепился руками в волосы, погрозил сжатыми кулаками озеру и закричал:

— Проклятый ветер! Проклятые волны! Будь проклята эта лодка и тот миг, когда я в нее сел! Да пропади все пропадом!

Все столпились вокруг него, онемев от ужаса. Никто не осмеливался произнести слова утешения. Наконец священник, дав лодочнику немного излить свое отчаяние, подошел к нему поближе. Не говоря ему ни слова, он положил руку на голову сына, лежавшую у старика на коленях, и промолвил с живым состраданием:

— Бедный Арригоццо! Ты всегда был добрым сыном, всегда боялся бога и почитал своих родителей.

— Что правда, то правда, — отвечал отец, растроганный похвалами своему любимцу, — я не стоил такого доброго сына.

— Как знать, мой бедный Микеле, — продолжал священник, — может быть, господь ниспосылает нам великую милость, призывая к себе раба своего сейчас, когда истинная вера навлекает на себя столько опасностей. Верни же создателю то, что он дал тебе и что он взял у тебя для целей, которых мы не можем знать, но которые, несомненно, означают справедливость и сострадание к его избранникам.

— Но что же я буду делать без него? — воскликнул лодочник. — Что я скажу своей бедной Марте, когда вернусь домой и она меня спросит: «Что ты сделал с нашим сыном?»

— Господь вас не оставит, — мягко убеждал его добрый священник. — Он послал вам скорбь, но он же даст вам силу, чтобы ее перенести.

Микеле поднял глаза и немного погодя снова начал причитать:

— Отчего не умер я! К чему оставлять в живых такого бесполезного, всем надоевшего старика и брать к себе юношу в расцвете лет? Единственную нашу надежду и поддержку… наше утешение… — Но дальше продолжать он не смог… Когда слезы немного облегчили его горе, лодочник, обернувшись к священнику, сказал: — Ах, какого сына, какого сына я потерял! Как он меня любил! И какой он был смирный! Такого рассудительного и разумного сына не было во всей Лимонте. Сколько раз его бедная мать говорила мне, что я, хоть и старик, мог бы брать с него пример.

Тем временем остальные спасшиеся обсуждали, как им перебраться с голого утеса на берег, пока не наступила ночь. Скала, о которую разбилась их лодка, находилась совсем рядом с высоким мысом и, казалось, отделилась от него совсем недавно. Более того, было бы не так уж трудно добраться до подножия мыса по нескольким глыбам поменьше, которые появлялись над поверхностью воды, когда откатывалась волна. Но если бы они и достигли мыса, положение их осталось бы таким же трудным, так как он круто уходил на недосягаемую высоту.

Они еще долго медлили и оглядывали соседние вершины, ожидая, не покажется ли где-нибудь пастух, вышедший на поиски заблудившейся овцы или козочки, которого они могли бы жестами известить о своей беде и просить о помощи, но сколько они ни смотрели и направо и налево, нигде не было видно ни одной живой души. Кричать же в этой пустыне, среди гор, под оглушительный грохот бури, было совершенно бесполезно.

После долгих размышлений и колебаний Лупо наконец сказал товарищам:

— Надо решаться, пока еще светло. Я попытаюсь влезть вон туда, — он показал пальцем на одну из вершин, вздымавшихся справа, — а там найду какой-нибудь способ спуститься в Варенну и приеду за вами на лодке.

Сокольничий ни за что не хотел согласиться, чтобы он подвергал себя такой опасности.

— Оставайся с нами, — говорил он, — отдадимся все на волю провидения.

Отторино также пытался отговорить его от этого предприятия, казавшегося безрассудным, а то и просто безумным, но Лупо твердил свое:

— Мальчишкой я тут охотился, и от Кодано до Леньоне нет такой пропасти, которой бы я не знал. Так не удерживайте меня: надеюсь, с божьей помощью мне удастся добраться до Варенны.

Он снял башмаки, сбросил с плеч плащ и, оставшись в короткой и легкой кожаной куртке, немедля отправился в путь.