Послали за Лупо, и он объяснил, что письмо было от него самого и предназначалось его отцу. В нем он просил старика укрыться в каком-нибудь надежном месте. Письмо это написал под его диктовку один знакомый священник в Монце, и Лупо попросил рыбаков доставить его.

— Ну вот! Теперь все понятно, — воскликнул граф и, продолжая вполголоса разговор с молодым рыцарем, спросил его: — Скажите-ка, а что это вы мне писали, будто аббат монастыря святого Амвросия…

— Он совершенно вне себя, — отвечал Отторино, — сегодня здесь, в Монце, я слышал, будто нынешней ночью в Лекко погрузятся на лодки шестьдесят копейщиков, которых он посылает в Лимонту, чтобы расправиться с ее несчастными обитателями.

— Боже милостивый! Но при чем тут я? Разве моя вина, что эти упрямые горцы не повинуются своему господину?

— Что я могу вам сказать? Мне известно, что аббат сердит и на вас.

— Вот несчастье! Но, повторяю, я ведь не имею к этому делу никакого отношения. Он утверждает, будто я их защищаю, но посудите сами: обо всем, что вы мне написали, и о том, что говорил мне ваш гонец, я никому не сказал ни слова.

— Как? Значит, в Лимонте никто ничего не знает?

— Ничего.

— Раз так, надо скорей кого-нибудь туда послать, чтобы предупредить их, — сказал юноша.

— Ради бога, не делайте этого: если увидят, что они предупреждены, то кто сможет убедить аббата, что это не моих рук дело? А он и так уж меня недолюбливает…

Но Отторино, не слушая его, сказал своему оруженосцу:

— Не мешало бы тебе съездить в Лимонту и предупредить своих земляков, что над ними собираются тучи. Вернись в Монцу, возьми свежего коня и скачи в Лимонту.

— Нет, нет, — запротестовал граф, — вы меня погубите! Аббату известно, что Лупо — сын моего слуги…

— Он мой оруженосец, — отвечал Отторино, — я все беру на себя.

— Подумайте, — продолжал граф, — ведь сейчас они, наверное, уже все знают.

— Но разве вы не говорили, что они ни о чем не подозревают?

— То есть… Я, собственно, ничего не знаю… но, по здравому рассуждению, их должен был предупредить кто-нибудь из Лекко. Ну конечно, их предупредили! Их наверняка предупредили, я готов биться об заклад, что их предупредили.

— Во всяком случае, лучше удостовериться еще раз, — возразил юный рыцарь.

— Но как же бедный Лупо проберется в темноте через эти пропасти! — продолжал настаивать граф.

— Пусть это вас не беспокоит, — вмешался в разговор сын сокольничего. — Коня я оставлю в первой же деревне, где меня застанет ночь, а дальше пойду пешком: разве не сделаешь Десяток-другой миль, когда дело идет о жизни стольких несчастных людей.

Сказав это, Лупо повернул коня и галопом помчался обратно.

Подъехав к Эрмелинде, Отторино передал ей свою беседу с графом и объяснил причину внезапного отъезда Лупо. Он всячески старался привлечь внимание девушки и повернуть разговор так, чтобы и она приняла в нем участие; но Биче ни разу не открыла рта и не подняла на него своих опущенных ресниц. Да и ее мать, узнав все, что касается Лимонты, казалось, также не была расположена слушать его дальнейшие рассуждения и отвечала ему настолько холодно и сухо, насколько позволяла ее природная любезность.

Обескураженный таким приемом, юноша терялся в догадках: «Может быть, Биче не получила письма? Может быть, она отвергла мою любовь? Или мать не хочет выдавать ее за меня? Уж не собираются ли выдать ее за кого-нибудь другого?»

Чтобы поскорее избавиться от своих сомнений, он незаметно оттеснил графа от остальных спутников, ловко навел разговор на его дочь — для краткости я не хочу всего пересказывать — и напрямик попросил у него ее руки. Отец молодой девушки принялся многословно восхвалять род юноши и его самого, но под конец начал путаться и запинаться и дал Отторино понять, что очень боится нажить неприятности с Марко, который, как говорила ему жена, собирается сам устроить женитьбу юноши.

Отторино отвечал, что он не сомневается в согласии Марко, который и занялся его делами лишь для того, чтобы сделать ему приятное, но что в любом случае он сам себе господин и, как бы ни было велико его почтение к этому сеньору, он, в конце концов, не приходится ему ни вассалом, ни сыном и может делать то, что ему нравится, хочет того Марко или не хочет.

При этих словах граф сделал гримасу, которая, казалось, говорила: «Друг мой, можешь шутить сколько угодно, а что до меня, то я не намерен ломать голову над тем, как лбом прошибить стену». Однако вслух он сказал:

— Ну, мы еще поговорим об этом потом.

Но юноша, заметив, что его слова произвели неблагоприятное впечатление, постарался поправить дело и начал объяснять графу, что если бы Марко было известно, что та, из-за которой он решил отказаться от своих первоначальных намерений, — дочь графа Ольдрадо дель Бальцо, то ему нечего было бы возразить. Он напомнил графу, что Марко Висконти справлялся о нем и очень хотел видеть его в Милане, где дела как будто начинают складываться в пользу папы Иоанна. И наконец, он намекнул, хотя и весьма туманно, что на графа возлагают надежды благодаря его репутации при папском дворе.