— Про заупокойную службу я ему уже говорила, — ответила женщина. И, показав пальцем на пряжу, добавила: — Видишь эту шерсть? Это для епископа в Лугано: работа тоже пойдет на оплату мессы.

Закусив губы, искривившиеся и задрожавшие от внезапного волнения, и с трудом удерживая слезы, лодочник почувствовал к старой подруге своих дней такую нежность, такую жалость и сострадание, в которых было нечто более святое и, можно даже сказать, более ласковое, нежели в той первой пылкой любви, которую он испытывал к ней в годы их молодости.

Был поздний час; вокруг стояла тишина, слышался только глухой шум озера да скрип каштанов, скрывавших хижину лодочника. Внезапно щенок, лежавший на кровати, поднял голову, насторожил уши и заворчал, потом спрыгнул на пол и побежал к двери, злобно рыча и лая. Микеле и его жена прислушались, но снаружи не было слышно ничего странного, не раздавалось никаких необычных звуков. Микеле отодвинул засов, открыл дверь и вышел из дому. Издали, со стороны Лимонты, доносился лай еще одной собаки — собаки рыбака. Тогда он поднялся на бугор за хижиной, взглянул на деревню и увидел, что небо в той стороне порозовело, а на ближайших отрогах гор мелькают и переливаются яркие пятна — отсветы пожара.

— Лимонта горит! — вскричал лодочник и побежал в деревню на помощь соседям.

— Побереги себя! — крикнула ему вслед Марта и, вернувшись в дом, опустилась на колени и начала молиться.

Приблизившись к деревне, Микеле услышал долетавшие оттуда неясные крики, затем крики усилились и стали доноситься со всех сторон: и справа, и слева, и с противоположного склона горы, и с берега озера. Сначала он различал отдельные голоса и мог бы сказать, в каком доме, в какой хижине они раздаются. Но постепенно шум нарастал, голоса сливались в общий гул и становились неразличимыми в едином вопле.

Взобравшись на холм, Микеле убедился, что деревня загорелась не случайно: на его глазах одновременно запылали два дома в разных ее концах. Он прислушался, приложив для верности к уху ладонь, и в неясном гуле различил угрозы и ругательства. Присмотревшись внимательно к церковному двору, он заметил, что в мечущейся толпе поблескивают мечи и доспехи. Его охватила тревога. Еще немного, и он все понял.

А между тем пожар разгорался. В один миг вся деревня была охвачена пламенем. Можно было подумать, что горит само озеро. Видно было, как несколько лодок уходят от берега, отчаянно работая веслами. Вначале лодки и люди в них казались раскаленными докрасна угольками, но, отплывая все дальше от берега, они постепенно угасали, и светлые точки цвета позднего заката то исчезали из виду, то вновь появлялись среди последних отблесков, перескакивающих с волны на волну, пока совсем не пропадали в нескончаемой ночной мгле.

Лодочник хотел броситься вперед, подхлестываемый желанием ввязаться в свалку, но его удержала мысль о той, кого он оставил одну в их бедной хижине.

Пока он так стоял, ему вдруг послышался какой-то шорох, потом хрустнула ветка, словно кто-то к нему приближался. Лодочник спрятался за толстым стволом старой оливы и в свете пожара увидел женщину с младенцем на руках и маленькой девочкой, цеплявшейся за ее юбку. Женщина вела за собой на веревке корову, которая упиралась, оглядывалась на деревню и время от времени принималась мычать, словно тоскуя о покинутых яслях. В ответ издалека и с разных сторон доносилось ответное мычание: видимо, и другие несчастные старались спасти своих детей, скот и жалкое имущество.

Микеле сразу же узнал женщину. Он вышел из-за дерева и окликнул ее по имени.

— Что там случилось? — спросил он. — Скажите, можно ли чем-нибудь помочь?

— Монастырские солдаты подожгли деревню, — отвечала испуганная женщина. — Они убивают всех, кто попадется им в руки. Мы разорены, мы погибли! Боже мой, что мне привелось увидеть! Это последняя ночь Лимонты! Видно, господь наказывает нас за великие грехи. Микеле, — продолжала она умоляющим тоном, — раз уж провидение вас нам послало, — пожалуйста, помогите мне тащить корову. Это все, что у меня осталось, чтобы прокормить моих бедных детей.

Микеле одной рукой взял веревку, другой подхватил девочку, до тех пор с плачем семенившую за матерью и не поспевавшую за ее быстрым шагом, и все вместе они направились в сторону Белладжо.

— Господь воздаст за это вам и вашему бедному усопшему сыну, — сказала несчастная женщина. — Милосердие, которое вы оказываете бедной вдове, вернется вам сторицей на том свете и пойдет во искупление доброй души вашего Арригоццо… Ах, Микеле! Вас жалела вся деревня, все только и говорили о вашем несчастье, но завтра скольким еще людям придется оплакивать своих близких, сколько еще людей пожалеет, что они не потеряли своего сына так, как вы потеряли вашего!

Микеле шел вперед с тяжелым сердцем, поглядывая то на горящую деревню, то на свою лачугу. Доведя вдову с семейством до безопасного места, он бегом вернулся к своей хижине.

Но едва он переступил порог, как ему навстречу поднялся какой-то мужчина в панцире. Думая, что перед ним один из разбойников, опустошавших Лимонту, он схватил кол, служивший засовом, и решительно двинулся вперед, но солдат поспешно воскликнул:

— Микеле, ты что, не узнаешь меня?

— Это ты, Лупо? Неужто ты пришел с этими собаками?