Шрифт:
— Факты твои я не оспариваю, но мне не нравится, как ты их трактуешь, — сказал Бакстер с новой неприятно-великодушной улыбкой. — Разумеется, всякий отдельно взятый разум может познать только малую долю прошлой, настоящей и будущей жизни. Но то, что ты называешь тайной, я называю незнанием, и ничто из еще не познанного, как бы мы это ни называли, не святее и не чудеснее того, что мы знаем, — того, чем мы являемся! Человеческая любовь и доброта — вот что творит и хранит нас, вот что скрепляет наше общество и позволяет нам жить в нем без опаски.
— Похоть, страх перед голодом и полиция тоже вносят свою лепту. Прочти мне письмо Белл.
— Сейчас прочту, но сперва тебя огорошу. Это письмо — дневник, который писался на протяжении трех месяцев. Сравни первую страницу с последней.
Он подал мне две страницы.
Они действительно меня огорошили, хотя первая, как я и ожидал, была заполнена огромными заглавными буквами, сгруппированными в загадочные письмена:
МЙ МЛЙ БГ Н СНМ СНМ МР Я НКНЦ МГ НЧТ ПСМ
Последняя же страница содержала сорок строк, написанных убористым почерком; одна фраза привлекла мое внимание:
«Передай моему милому Свечке: его свадебно-колокольная Белл больше не думает, что он должен делать все, о чем она трезвонит».
— Неплохо для трехлетней? — спросил Бакстер.
— Она быстро учится, — сказал я, возвращая ему страницы.
— Учится! Впитывает мудрость и умение жить, пробиваясь к тому, что есть в мире хорошего и доброго. Это письмо — моя награда, Свичнет. Представь себе, что я старый учитель, научивший Шекспира грамоте. Представь себе, что это письмо — подарок мне от бывшего ученика, «Гамлет», написанный его собственной рукой. Душа той, что это написала, настолько же выше моей, насколько моя душа выше…
Он осекся, отвел глаза в сторону, потом продолжал:
— …ну, хотя бы души Данкана Парринга. Моя параллель с Шекспиром нисколько не натянута, Свичнет. Плотно спрессованный смысл ее фраз, каламбуры, сам ритм — все шекспировское.
— Так читай же.
— Начинаю! Письмо не датировано, но, как легко видеть, начато на пароходе вскоре после того, как Парринг рыдал, стоя на коленях в триестской канаве, или (если ты предпочитаешь его собственную тщеславную версию) выкупался в венецианском Большом канале. Не считая этой подробности, письмо Беллы не противоречит его письму и даже подтверждает один факт, который он счел галлюцинацией. Но оно настолько же превосходит послание Парринга, насколько Евангелие от Матфея, которое содержит Нагорную проповедь Христа, превосходит Евангелие от Иоанна, где ее нет. Я не ошибся, Свичнет? Ведь тебя до отвала напичкали Библией в школе. Это у Марка или у Луки говорится…
Я сказал, что если он сейчас же не начнет читать, я взломаю буфет с портвейном сэра Колина. Он ответил:
— Начинаю немедленно! Но позволь мне прежде дать письму Белл заглавие, которое ей не принадлежит, но которое подготовит тебя к восприятию всей безмерной шири, глубины и высоты того, что тут содержится. Я озаглавлю письмо СОТВОРЕНИЕ СОВЕСТИ. Слушай.
Он прокашлялся и начал читать — отчетливо и торжественным тоном, который показался мне театральным. В дальнейшем чтение несколько раз прерывалось сдавленными рыданиями. Письмо я привожу не так, как написала его Белла, а так, как оно прозвучало в его передаче.
ПИСЬМО БЕЛЛЫ БАКСТЕР: СОТВОРЕНИЕ СОВЕСТИ
14. Глазго — Одесса: игроки
Мой милый Бог, на синем-синем море Я наконец могу начать письмо. Несчастный Парень беспробудно спит И рад прервать свое туда-сюда — Глупец немало глупостей наделал. Мне кажется, уж век прошел с тех пор,
С той мягкой теплой тихой светлой ночи,Когда, дохнув на Свечку хлороформом,По лестнице порхнула к Парню я.Стрелою кеб нас к поезду помчал,Где мы, в вагоне окна занавесив,Всю ночь пар-пар-пар-парились на паруДорогу всю до Лондона, а утромВ гостинице «Сент-Панкрас» взяли номер.И Данкан говорил еще о свадьбе!Я — ни в какую, Свечку успокой.Ты, Бог, не парил никого ни разуИ, может быть, не знаешь, что мужчинаПосле восьми часов сплошной парьбыЛежит пластом и ни на что не смотрит.Так что назавтра я была самаСебе хозяйка. Посмотревши город,Я разбудила Парринга пить чай.«Где ты была?» Я рассказала. «С кем?»«Одна». «И я, ты думаешь, поверю,Что за день ты не встретила мужчину?»«Я миллион их встретила, пожалуй,Но говорила только с полицейским,Дорогу спрашивала в Друри-Лейн».«Еще бы! С кем же, как не с полицейским!Они ведь удальцы как на подбор.Да и гвардейцы хоть куда ребята,Все ищут молодых да безотказных.Небось и «полицейский» твой из этих,Ведь форму спутать ничего не стоит».«В своем уме ты? Чем я провинилась?»«Признайся мне — я у тебя не первый!Ты перепробовать успела сотню!»«Не сотню, нет. Я, правда, не считала,Но уж никак не больше полу ста».Он взвыл, скривился, начал на себеРвать волосы, а поостыв, пустилсяВ расспросы. Так я поняла впервые,Что целованье рук он не считаетЛюбовью, только всовыванье третьейМужской ноги, что лишена ступни.«Коль так, мой милый Парень, будь уверен,Что я любила одного тебя».«Бессовестная шлюха! — возопил он. —Не ври. Давным-давно ты не девица!»Не сразу стало ясно мне, о чем он.Выходит, если женщина без парыЖила и Парня не нашла себе,То у нее в любовном углубленье,Куда потом челнок свой он погрузит,Должна быть колеистая перепонка,Которой не нашел он у меня.«А шрам?» Он показал на белый след,Что, от кудрей любовных начинаясь,Идет, как Гринвичский меридиан,И надвое мне чрево рассекает,Что вороху пшеницы уподобилПремудрый Соломон во время оно.«У всякой женщины есть этот шрам».«Нет! — Парень возразил. — Лишь у такой,Кому разрезали живот, чтоб вынутьМладенца». «Коли так, то это былоД— Т-К— Т— У-Б-Г — до того,Как треснула у Беллы голова».Я тонкий шов дала ему пощупать,Что окружает череп мой кольцом.Тут он сказал со вздохом: «ЯраскрылТебе все тайные мои мечтыИ темные дела. Но почему жеТы о своем не говорила прошлом,Вернее, об отсутствии его?»«Ты времени для этого мне не дал,Сам говорил, не закрывая рта.Я видела, что не нужны тебеНи прошлое, ни чаянья мои,А только то, что для паръбы потребно».«Да, я мерзавец! Я достоин смерти!»Он зарыдал, стал кулаками в грудьСебя лупить, потом, спустив штаны,Меня он быстро-быстро начал парить.Я гладила его и утешала(Ведь он ребенок), и еще однаБыла у нас парьба, теперь потише:Да, в этом он неистощим, но, Свечка,Читая эти строки, не грусти.Хоть нужен Парень женщине, но любитОна того, кто ждет ее и верит.Бог, у меня и вправду был ребенок?И если да, то что же с ней теперь?Я почему-то знаю — это дочь.Вместить такую мысль мне не под силу.Быть может, позже до нее дозрею.Ты видишь, Бог, что я у оке не та?Не только о себе я стала думать.Я думала о Свечке, хоть егоЗдесь нет, и утешать его пыталась.Боюсь того, что вызреет во мнеОт мыслей о потерянной дочурке.Вот странно: Парринг с разумом дитятиПустоголовую заставил БеллСочувствовать другим. Я расскажуО том, как я в Швейцарии егоЗаботливою нянькой опекала.Когда приехали мы в Амстердам, Там его мучила все та же ревность. Он за руку держал меня все время, Лишь выпустил, когда пошел к врачу, Меня оставив подождать в приемной. Он летаргией называл усталость, Вполне естественную. Человеку Порою нужен отдых и покой. Но врач ему такие дал пилюли, Чтобы совсем не отдыхать. И вихрем-Пошли бега, соборы, мюзик-холлы, Кафешантаны. Стал он белый-белый, И лишь глаза, как фонари, горели: «Силенки есть еще! Вперед! Вперед!»
Спасибо, милый Бог, что научил Меня ты сидя засыпать. В трамваях, На пароходах, в кебах, в поездах Пришлась твоя наука очень кстати.
И все-таки мне сна недоставало.Я помню, вечером второго дня,Как мы с ним оказались за границей,Он слушать Вагнера меня повел.Казалось, этому конца не будет,И стоило лишь мне сомкнуть глаза,Он локтем в бок меня: «Не спать, смотреть!»Я стала спать с открытыми глазами.Я скоро научилась спать и стоя,И на бегу, носясь повсюду с ним.Во сне ему я даже отвечала —Ведь требовалось лишь «ты прав, мой милый».Конечно, кое-где я просыпалась —В отелях, например, или на почте,Чтобы тебе отправить телеграмму,Пока он маме телеграмму шлет,Еще я просыпалась в ресторанах,Во франкфуртском зверинце и в немецкомИгорном доме —расскажу об этом.Там разбудил меня, наверно, запах.Отчаяньем там пахло, как в зверинце,И жалкой, боязливою надеждой;Еще — прокисшей и несвежей страстью(Был третий запах смесью первых двух).Но, может быть, мой нюх преувеличил —Глазам открычся светлый-светлый зал.Ты помнишь, как водил меня на биржу?Тут было очень на нее похоже *.На золотисто-кремовых колоннахДержались бело-голубые своды,Хрустальные переливались люстрыИ освещали все дела внизу,Где шесть столов стояло и в рулеткуИзысканная публика играла.Вдоль стен на алых плюшевых диванахСидели зрители, и я средь них.А Парринг — тот стоял со мною рядом,Смотрел на ближний стол во все глазаИ бормотал: «Понятно. Все понятно».Мне показалось, что, как я, во снеОн говорит с открытыми глазами,И я сказала ласково, но твердо:«Пошли в гостиницу, мой милый Данкан,Там ты поспишь». Он на меня воззрилсяИ, медленно качая головой,Ответил: «Рано. Рано. Кое-чтоЕще мне надо сделать. Я ведь знаю,Что ты и в грош мои мозги не ставишь,Считаешь их ненужным дополненьемК тому, что между ног моих торчит.Так знай же, Белл: мозгам моим открылсяВеликий ФАКТ, что нарекли невеждыУДА ЧЕЙ. Ясно вижу я теперь,Что БОГ, СУДЬБА. УДАЧА и ВЕЗЕНЬЕ —Лишь жалкие слова, лишь облаченьеНЕВЕЖЕСТВА. Ты, женщина, стой с краюИ наблюдай за тем, как я играю!»Мы подошли. Примолк нестройный гул.Все взгляды — к нам. Один подвинул стул.Он пробурчал: «Спасибо», и — за дело.А я стояла сзади и смотрела.