Когда госпожа Миядзаки попала в лагерь, она принесла с собой старый деревянный подголовник, который, похоже, был ей очень дорог. Ее особый говор очень забавлял меня. Она постоянно говорила о «штепанцах генерального консула», имея в виду его шлепанцы. А «цеддудоидная мыльница», естественно, означала «целлулоид».

Она неизменно носила старомодный узел на голове с изящной заколкой, которая была сдвинута на самую макушку, и, как подобает жительнице очень жарких стран, на ней всегда красовалась блуза из тонкого хлопчатобумажного сукна. Очутившись в непривычном для себя холодном климате, она надевала сверху несколько свитеров, которые позаимствовала у нас с госпожой Иида.

К тому же ее муж оказался туговат на ухо, хотя всех уверял, что у него был острый слух. Но так как в течение пятидесяти лет жена что ни день кричала, он и оглох. Хотя та действительно постоянно кричала на него, он любил ее, и они жили душа в душу.

Были еще супруги Икэно, молодая пара под тридцать, которые прибыли из Момбасы. У них был шестимесячный малыш. При обсуждении важных вопросов муж часто поглядывал на часы и был как на иголках. Затем он неожиданно вскакивал и говорил, что ему нужно, к сожалению, идти. Другие пытались его удержать, так как не все удалось обсудить и остались нерешенные важные вопросы. Но он говорил, что должен сейчас купать ребенка, и незамедлительно уходил. Тогда было крайне необычно, чтобы супруг был таким семьянином и оставлял важную беседу, чтобы выкупать своего сына. Всех это озадачивало.

Была еще шестнадцатилетняя бирманка, которая работала в генеральном консульстве. Эта пухленькая девушка и юноша, выходец из Сингапура (он работал на армейскую разведку), подружились и гуляли, взявшись за руки, что в то время было совершенно чуждо мне и крайне меня удивляло.

Мужчины в лагере с каждым днем вели себя все более истерично. И началось это с калькуттских служащих.

Господин Т. при малейшем поводе, который подавал ему его местный бой Айзек, впадал в гнев. Однажды он со всего размаху ткнул того вилкой в губу. Кровь хлестала ручьем, но, впрочем, тогда индийцы не могли защищаться. Мне было очень жаль Айзека, и было невероятно стыдно за истеричных японских мужчин.

Другой плохой пример подавал служащий А. из Калькутты. Когда у него было неважное настроение, он с утра до вечера не открывал рта. И даже когда его приветствовали словами: «Доброе утро» или «Добрый день», он не отвечал.

Когда каждый живет сам по себе, подобное не замечаешь, но при тесном общении характер таких людей быстро обнаруживает себя.

Один военно-морской атташе и генеральный консул начали устраивать между собой потасовки. Атташе не был особенно высокорослым, но оказался крепко сбитым парнем с угрожающим выражением лица. Поскольку мне в Симбаси доводилось встречать одних учтивых морских офицеров, меня поразило, что на том же флоте встречаются подобные неотесанные мужланы. Хотя все эти господа принадлежали к образованному сословию, истерия среди мужского населения лагеря все нарастала.

Госпожа Иида и я оказались значительно крепче. Она с энтузиазмом изучала растения высокогорья. Эти свои знания она смогла применить после войны в своей мастерской по икебане Art Flower Miyiki Studio.

Одним из моих любимых занятий было придумывание того, как обвести вокруг пальца нашего жестокосердного начальника лагеря Мерфи.

Он решительно отклонял всякую маленькую просьбу, и, когда к нему приходили мужчины, сразу же разгоралась перебранка. Когда я шла к нему, то говорила тихим голосом, с присущим юной особе кокетством. Затем он тоже вначале говорил «нет» — с присущей ему черствостью, — чтобы соблюсти приличия, но затем позволял себе смилостивиться.

Он был угрюм и внешне походил на седоволосого американского комика Гроучо Маркса, только значительно более непокладистый. Но спустя два месяца он уже улыбался нам и здоровался.

Госпожа Иида как раз испекла чудесный пирог, который мы вдвоем и преподнесли ему, и это возымело свое действие. Нам было разрешено в сопровождении охранника спускаться за покупками в долину, каждый день совершать прогулки и мыться в бочке из-под керосина. Она была переделана под глубокую японскую ванну, где вода доходила до плеч.

По ночам, когда все уже спали, госпожа Иида и я купались в этой бочке. Мы ощущали себя прислугой на курорте, которая всегда мылась последней.

Госпожа Иида читала стихи: «Прежде мир вызывал у меня отвращение, но вот ныне я тоскую о нем». Она считала, что мы также через десять лет будем наверняка тосковать о наших купаниях в керосиновой бочке. Это очень забавляло нас.

Когда наступила весна, распустились рододендроны, синий мак (который цветет только в Гималаях), и чудный терпкий запах магнолий окутал горы. Воздух был напоен весенними ароматами.

Тут и там сновали дикие обезьяны, и, когда им предлагали кусочки хлеба, они, словно ручные, приближались к вам.

Однажды молодой консульский служащий пошел гулять и намеренно запустил камнем в обезьяну и поранил ее. Когда же на следующий день он вновь с компанией отправился гулять, свыше десяти обезьян набросились на него одного, днем раньше бросившего камень. Это было ужасное зрелище.

Индийский охранник схватил свое оружие (естественно, оно было не заряжено) и этим так напугал обезьян, что те обратились в бегство. История о раненой обезьяне, которая распознала своего мучителя, еще долго ходила по лагерю.