В таких случаях девушки, что подогревали сакэ, и посудомойщицы звали меня. Некоторые солдаты действительно не замечали, что они через задний ход являлись в заведение, куда вход им был запрещен. Другие же, напротив, знали об этом, но тем не менее хотели обязательно заглянуть внутрь.

Поскольку в Америке не принято снимать обувь (считается невежливо делать это в присутствии других), они, громыхая, заваливались обутыми внутрь. Все пытались задержать их словами: «Нет, нет», но солдаты не обращали внимания и со смехом шли дальше.

Тогда я обращалась к четырем или пяти подобным черным верзилам с такими словами:

— В моей стране считается плохим тоном являться в дом в грязных ботинках. Прошу вас тотчас вернуться в прихожую!

— Oh, I am sorry1, — сокрушались они и послушно выходили.

— У передних ворот висит надпись: «Вход воспрещен». Если я сейчас позову военный патруль, они немедленно заберут вас. Что вам, собственно, надо?

— Мы хотели просто посмотреть, — отвечали парни.

— Ну, хорошо, я проведу вас, но ни слова патрульным.

Затем я устраивала для них небольшую экскурсию по японскому чайному домику. Они снимали обувь и молодцевато шествовали вслед за мной. Когда я им показывала большой зал, они поражались. Перед широким настенным свитком с изображением пейзажа, висящим в токонома, стояла огромная, более метра высотой ваза из керамики киёмидзу с цветущими ветками горной сакуры. Буквально открыв рот, восхищенно глазели на нее как белые, так и чернокожие солдаты, только и зная, что повторяя: «wonderful» или «beautiful»2.

Реквизированные американцами японские дома, как и дом Гвен, были заново покрашены. «Юкиму-ра» же не был покрашен, но благодаря тому, что горничные каждое утро натирали балки п?оконома и прихожую с помощью сыворотки тофу, те всегда сверкали чистотой.

Нас часто американцы спрашивали, какого рода мастикой мы пользуемся. Однако блеск достигался ежедневным втиранием сыворотки тофу, становясь при этом еще сильнее. Когда мы показали им мешочек с отходами тофу, они непременно хотели захватить это средство с собой в Америку.

Между тем становилось все чаще неприятно, что молодые гейши совершенно не понимали по-английски. Нередко случалось, когда чуть ли не каждый вечер к нам приглашали американских гостей. Разумеется, они были гостями японцев…

В Киото и Осаке жило много богатых выходцев из Китая и Кореи, чьи страны относились к державам-победительницам. Эти господа-победители, как мы их величали «ки» и «ко», немилосердно сорили деньгами. В Симбаси же, напротив, у нас почти не было китайских или корейских посетителей.

Японские правительственные чиновники, а также промышленники часто приглашали гостей из штаба американской армии и высших чинов восьмого армейского корпуса в Йокохаме.

В это время стали все больше разрастаться слухи о связях крупных американских военных чинов с гейшами.

Эти дамы каждый вечер на свои выступления приходили в сопровождении бойфрендов, т.е. возлюбленных. Когда им нужно было возвращаться домой, те звонили, чтобы их забрали.

«Им больше не нужны наши услуги», — горько усмехались рикши.

У жаровни в комнате такой гейши сидел голубоглазый полковник в стеганом домашнем кимоно из крепдешина, накинутом им наизнанку, как подобает хозяину дома. Молодые хакоя и рикши часто посещали такие места. Ведь им каждый раз доставалось от полковников две пачки сигарет «Лаки страйк».

Гейши, у которых был американский бойфренд, не обладали в должной мере знанием английского языка.

Одна из гейш была возлюбленной фотокорреспондента журнала «Лайф», тогда как другая влюбилась в молодого американского журналиста, забросила занятие гейши и жила с ним в небольшом снятом домике у моря.

Она была моей хорошей знакомой. Американский журналист и она по-настоящему любили друг друга. Мне нравилось, что та бросила свое занятие, чтобы разделить с ним тяготы жизни (удивительно, но они остались вместе, он стал заведующим корпунктом, а ее считали идеальной женой). Тогда гейша, чей покровитель был высоким военным чином, который обеспечивал ее всем необходимым, привозил и забирал ее обратно с выступлений на редком в ту пору американском автомобиле с отоплением и кондиционером, пользовалась большим уважением, нежели та, что жила с неизвестным журналистом. Я никогда не испытывала особого уважения к таким особам, как и не завидовала им. А в этих двоих мне нравилось то, что они по-настоящему любили друг друга.