Когда я однажды возвращалась из магазина, где покупала материал для своих кукол, на углу меня поджидала побелевшая как мел мама.

— Два незнакомца ворвались к нам в дом и взяли продукты из холодильника, — стала жаловаться она.

Когда я вернулась домой, один мужчина, по виду рабочий, на жутком северояпонском говоре обратился ко мне:

— Эй, ты, не ты ли содержанка К. ?

— Мне не до шуток с вами. Я собственными силами кормлю семью. Так что прекратите называть меня содержанкой.

От негодования меня всю трясло, и я с удовольствием надавала бы ему тумаков.

— Сама бы она не смогла жить в такой роскоши, — буркнул другой.

— Я работаю одна, и мне приходится заботиться о двух женщинах и ребенке, так что роскоши позволить себе не могу, — говорила я таким тоном, чтобы урезонить их. — Почему это вы пристаете ко мне? Я знаю, что вы целыми днями торчите снаружи и следите за мной. Зовите и третьего, что еще на улице. Мы тогда вместе попьем чаю.

Оба, похоже, растерялись. Теперь преимущество было на моей стороне.

— Мой муж погиб на войне, и мне приходится заботиться о двух старых женщинах и сыне. Ради этого я работаю. И мне не доставляет никакого удовольствия, чтобы вы еще докучали мне!

Оба совершенно притихли.

— Никто не видит нас. Я не думаю, что вы профсоюзные шишки, так что попьем вместе чаю. Зовите сюда своего приятеля.

Оба переглянулись.

— Ну и дела… мы и какие-то шишки… просто умора, — рассмеялись они.

— Принесите-ка нашим гостям чаю. И каких-нибудь сладостей, — попросила я мать и бабушку, которых буквально трясло от страха. — Не бойтесь. Это очень разумные люди.

Смущенно извиняясь, оба лишь теперь сняли свои стоптанные башмаки, в которых вошли, нарушив всякие приличия. Смущенные, они сели за стол. Когда мать принесла им чаю, те, довольные, стали его прихлебывать. У них от всех этих дел, должно быть, пересохло в горле.

— Вы сами с Хоккайдо?

Оба переглянулись и утвердительно кивнули. Это были вовсе не юнцы, а скорее степенные мужчины. Тот, что стоял снаружи, даже был в летах. И, похоже, обоим было неприятно приглашать его. Они закурили.

Между тем вернулся сын.

— У нас гости. Поздоровайся с ними, — обратилась я к нему, и он учитиво поклонился и поздоровался с каждым.

— Ты хороший мальчик, — улыбнулись те. Я воспользовалась удобным случаем:

— Его отец погиб, а рядом две старые женщины. Мне действительно приходится тяжело. Поверьте, моя жизнь не легче вашей.

Я угостила их рисовым печеньем и сладостями, которые недавно получила от Kacyra-ссш (женщины-рекламы). Похоже, у них тоже были дети, поскольку они взяли гостинцы, поблагодарили и ушли.

Вытирая на кухне следы непрошеных гостей, я разволновалась и стала плакать. К счастью, сегодня эти мужчины ушли, но завтра могут пожаловать другие, и нам опять придется дрожать от страха. Я бы с удовольствием все бросила. Мать и бабушка страшно перепугались и хотели съехать отсюда. Но мне было не по душе бежать и признать свое поражение, хотя, откровенно, ничего не могла поделать.

Когда на следующий день мама, забрав моего малыша из садика, возвращалась вместе с ним домой, там уже околачивались не вчерашние посетители, а уже другие парни, которые стали задавать совершенно отвратительные вопросы:

— Это наверняка ребенок К. ?

— Как часто сюда приходит К. ?

Вопросы были крайне нелепыми. У мамы выступили слезы на глазах, и она вела себя так, словно во всем была виновата я.

— Тебя это что, совершенно не волнует? — спросила она гневно.

Разумеется, я не находила себе места, но что я могла поделать? Отправиться в профсоюзный центр на Хоккайдо — бесполезно. Даже полицию в то время профсоюзы ни во что не ставили. Коммунистическая партия вообще осмелилась ворваться во дворец с лозунгом: «Главное — император не должен нахлебничать» — и устроить там беспорядки. Никто не заступится за беззащитную женщину вроде меня.

Поскольку мои соседи не знали всей подоплеки происходящего, то принимали подозрительных особ, наблюдающих денно и нощно за моим магазином и следующих за мной по пятам, за полицейских ищеек. Им даже не приходило в голову, что здесь замешаны профсоюзы.

— Что заставляет полицию следить за вашей дочерью? — интересовались они у моей матери.

Выслушивать это было нам очень неприятно.

Так вот и издевались надо мной, как бывает со слабыми, и это продолжалось изо дня в день, а я не знала даже, кому пожаловаться. К. и я почти не виделись, а когда созванивались, я старалась не обременять его подобными заботами. К тому же он вряд ли что-то мог предпринять, и поэтому я молчала.