— Признаться. Кэтлин, я неплохо выглядел.

— Ты животное, лейтенант! — отреагировал я с ненавистью. — Подлое, грязное животное!

Скотт рассмеялся мне в лицо.

— Зачем же так строго судить меня, Кэтлин? Ты хватил через край. Я всего лишь доставил себе маленькое удовольствие.

Он отошел к сержанту и о чем-то вполголоса с ним заговорил.

Я посмотрел на Голубую Птицу. Она сидела, опустив голову, и тихо плакала. Мое сердце обливалось кровью от жалости к ней и от своей беспомощности.

— Поди-ка сюда, Кэтлин, — послышался голос Скотта.

Я подошел. Он вертел в руках мой кольт и улыбался.

— Знаешь, у меня есть к тебе предложение, — с наигранной любезностью произнес он. — Ты сейчас возьмешь свой револьвер, в котором есть один патрон, и пристрелишь индеанку — не оставлять же ее в живых, чтобы она потом пожаловалась этому кровавому Римскому Носу — а я берусь доставить тебя в Форт Ларами и доложить полковнику Коллинзу, что ты во всем раскаялся… Ну, как, идет?

После того, что случилось с Голубой Птицей, я знал, что ее короткая жизнь на исходе. От моей ли руки, от чужой ли, она все равно бы погибла, но для меня открывалась возможность единственной пулей рассчитаться с этой мерзкой скотиной, лейтенантом. Я мало заботился о своем будущем, во мне горело желание пристрелить подлеца.

— Я согласен, — коротко сказал я и принял из рук Скотта оружие.

Голубая Птица по-прежнему сидела с опущенной головой. Я прицелился в нее. затаил дыхание, а потом резко навел ствол на лейтенанта и спустил курок. Осечка! Я снова попытался выстрелить — опять без результата. Пустой барабан лишь звонко щелкал от моих усилий.

— Ха-ха-ха! — раздался хохот Скотта. — Я же говорил тебе, Мортон, что этот мерзавец стал настоящим индейцем. Ты видел, как он старался отправить меня на тот свет?

Лейтенант стоял вполоборота ко мне, и не смог заметить моего рывка. Его заметили другие, но я действовал стремительно. Зажав в правой руке ствол кольта, я со всей силы обрушил увесистую рукоятку на голову Скотта. Прежде, чем чей-то приклад погасил мое сознание, я услышал. как треснул череп лейтенанта.

Мое пробуждение было долгим и тягостным. Темный мрак беспамятства отступал медленно, словно я был его ценным пленником. Он сдавал свои позиции потому, наверное, что крохотная искорка жизни мало-помалу разгоралась в моей груди и еще оттого, что его гнал прочь настойчивый голос. Этот голос был мелодичным, приятным, утешающим, дающим надежду и успокоение. Казалось, он звучал постоянно. Когда свет проникал в мое сознание, он лился, подобно волшебной музыке, когда же мрак простирал надо мной свою могучую длань, в нем слышались легкая грусть.

Я долю не мог понять, что мне говорил этот мягкий, бархатистый голос. У меня просто не было на это сил. Но настала минута, когда я, хоть и не четко, но смог разобрать:

— Джо, довольно спать. Ты должен проснуться.

Я с трудом раздвинул веки. Надо мной склонилось дивное лицо. В моих глазах все плыло и колыхалось, черты лица были неясными, зыбкими, но я узнал их.

— Лаура, — шепнули мои губы, и глубокая радость горячей волной обдала сердце.

Девушка прохладной ладонью провела по моему лбу.

— Да, это я, Джо. Побудь со мной немного.

Я окинул взглядом темное помещение, пропахшее выделанными шкурами и дымом костра.

— Где я? — слабым голосом спросил я. — Что со мной?

— Ты в лагере шайенов, в типи Джорджа Бента.

— Значит, мне повезло?

— Ты будешь жить, Джозеф. Мой отец был доктором.

— Как я оказался здесь?

— Не задавай больше вопросов и прими вот это — она поднесла к моему рту ложку из оленьего рога с какой-то целебной пахучей настойкой. — Лекарство придаст тебе сил.

Я выпил горькое снадобье и почувствовал, как меня охватывает мрак.

— Лаура, — успел прошептать я.

— Да, Джо. — Лицо девушки снова склонилось надо мной.

— Я люблю тебя!

За секунду до того, как погрузиться в сон, я ощутил на своих израненных губах легкий влажный поцелуй.

Я спал глубоким живительным сном, а когда очнулся, то сразу почувствовал себя лучше. Я приподнял голову и увидел Лауру, сидевшую спиной ко мне у очага и стряпавшую на нем какое-то замечательное кушанье. Тесное пространство типи было буквально пропитано ароматными запахами.

— Лаура. — позвал я.

— О, Джозеф! — обернувшись, воскликнула девушка. — Как ты себя чувствуешь?

Она поднялась и присела на лежанку из бизоньих шкур. Ее лицо светилось, глаза сияли.

— Знаешь, настолько хорошо, — с улыбкой сказал я, — что с удовольствием попробовал бы твоего кушанья.

— Вот это здорово! Я знала, что делаю.

Спустя мгновение она поднесла мне деревянную тарелку, наполненную каким-то густым варевом, и ложку из оленьей кости.

— Сможешь присесть? — спросила она.