— А я думала, вы мне не поверили, — сказала Джин.

— Ну почему же, — немного чересчур поспешно возразила Энн.

— Значит, мне показалось, — вызывающе бросила Джин. — Кроме меня ведь никто ничего не видел. А когда появилась полиция, от написанного и следа не осталось.

— По полу прошаркало столько ног, — сказал Энди. — И ты же сама говорила, что знаки были едва различимы.

Джин бросила на него благодарный взгляд:

— Значит, ты поверил.

— Мы все поверили, — повторила Энн. — Другое дело, что ты, может быть, неверно поняла увиденное. Последняя рефлекторная судорога мышц...

— Хватит, Джинджер, — прервал ее отец. — Какая разница? Если этот жест и означал что-то, то теперь его смысл потерян навсегда. Причуда умирающего...

Официант подал следующее блюдо, и на некоторое время все замолчали, увлеченные едой. Затем Энди снова начал рассуждать:

— Может, это и был бред умирающего, но забыть его трудно, верно? Что он так страстно старался нам передать? Почему мы этого не можем понять?

— Вот именно, — поддержала его Жаклин. — Я просто с ума схожу от этих мыслей... Но у меня такой нелогичный склад ума... Ничего в голову не приходит, хоть тресни.

— Вам не приходит? А меня, наоборот, так и одолевают всякие предположения. Этот город просто наводнен семерками. Альбертовы святые, церкви пилигримов, холмы... Кстати, вот вопрос на засыпку: назовите-ка эти семь холмов.

Все, кроме Жаклин, ответили Энди растерянными взглядами, но Жаклин, казалось, наслаждалась игрой. Она начала загибать пальцы.

Тут подал голос Сковил:

— Не вижу связи...

— А я приведу вам еще примеры, — усмехнулся Энди. — Как насчет семи азиатских храмов? Эфес, Смирна, Пергам...

Внезапно Майкл так резко выпрямился на стуле, что кот, привыкший остерегаться порывистых движений, мгновенно исчез за кустами.

— Да ерунда все это! Вы еще сюда Седьмую симфонию Бетховена приплетите.

— Еще семь чудес света, — предложила Жаклин. — Правда, в Риме ни одного из них нет...

— Семь мудрецов, — с вызовом подхватила Джин. — Семь спящих в Эфесе. Семеро против Фив. Семь смертных...

Внезапно она остановилась на полуслове, и Энди, наблюдавший за ней, мягко сказал:

— Ягненок мой, твои познания о грехе весьма приблизительны. Но их перечень наводит на размышления, правда? Семь смертных грехов и семь грешников. Эти грехи так необычны, совсем не то, что можно было бы предполагать. Мой любимый — Уныние... Гнев мы, конечно, отведем Майклу, а Гордыню — духовную гордыню — Хосе. А вот как быть с Чревоугодием, не знаю, вроде никому из нас этот грех приписать нельзя.

— Мне, — заявила Джин. Она не могла сказать почему, но то, что беседа приняла такой оборот, было ей неприятно. — Обожаю поесть. Я бы выросла толстухой, если в Тщеславие не оказалось сильней Чревоугодия.

— Сожалею, но Тщеславие в перечень смертных грехов не входит, — сказал Энди. — Гордыня — да, но это не одно и то же. Затем блуд...

— Перестань! — прикрикнула на брата Энн. — Некрасиво обсуждать тех, кого здесь нет и кто не может защитить себя.

Все расхохотались, а Энди ласково сказал:

— Хорошо! Хорошо! Нечасто доводится слышать из твоих уст такие коварные намеки. Ладно, как антитеза семи грехам существуют еще семь добродетелей.

— По-моему, с нас уже довольно этих семерок, — перебил его профессор. — Ваши идеи не только заводят вас Бог знает куда, но вы еще упускаете из виду одно важнейшее обстоятельство.

— А именно? — кротко спросила Жаклин.

— Все, что вы перечислили, не пронумеровано. Между тем «седьмой» может относиться к чему-то одному из семи. Как вы узнаете к чему, если все ваши перечни не имеют порядковых номеров?

— Господи помилуй, — прошептала Жаклин. — А ведь верно. Ну и голова же вы, Сэм!

Сковил заметно расцвел, а Джин, увидев, какое сладкое выражение напустила на себя Жаклин, быстро нагнулась под стол, делая вид, что ищет кота.

— Дейна не пойдет, она не сможет, — доложил Майкл. — Сказала, что ей надо позаниматься.

— Ты так говоришь, будто не веришь ей, — удивилась Джин.

— Думаю, она усердно занимается милым старым папочкой Сковилом, а он ею.