— О, простите, я, кажется, помешал, — холодно произнес он. — Но Монтини уже бьется в судорогах. Он рассказывал нам ужасные истории о том, как люди терялись здесь и заблудившихся находили только много лет спустя... Так что лучше бы вам подыскать более подходящее место для уединения. Согласны?

— Если я когда-нибудь решусь уединиться для утех в таком местечке, можешь послать меня к врачу на освидетельствование, — проговорил Майкл своим обычным голосом. — Мы здесь просто философствовали. Веди нас к Монтини, нахал!

Остальные поджидали их в маленькой часовне с грубыми стенами. При виде заблудившихся Монтини разразился страстной речью. Когда он устал браниться и процессия двинулась дальше, Джин проскользнула поближе к Жаклин.

— Простите, — прошептала она задыхаясь. — Сама не знаю, как это случилось. Как вы думаете...

— Я ничего не думаю. Только, ради Бога, держись ближе ко мне.

И почти сразу они вышли из мрачных коридоров на широкую подземную площадку. Сводом ей служило сложное переплетение древних брусьев и современных балок. Еще до объяснений падре Джин догадалась, что они находятся под церковью. На этой площадке как бы встретились два пласта истории. Перед экскурсантами выстроились в ряд римские мавзолеи — небольшие сужающиеся кверху кирпичные сооружения, которые выглядели так, будто их возвели лет десять назад. Поодаль в стороне виднелись остатки стен христианского культового центра, который построили над рядом могил на два или три столетия позже.

Монтини начал рассказывать, но Джин слушать не стала. По правде говоря, ее мало интересовало, удалось ли вообще похоронить Петра и Павла, а уж где — и того меньше. Майкл был не так уж далек от истины в своих недавних теологических рассуждениях, хотя ее и не устраивало место и время, выбранное им для подобных бесед. Плоть человеческая обращается в прах, физические же останки — ничтожные пустяки, что-то вроде гальки или раковин, собранных ребенком на память о прогулке. Разве не сам апостол Павел сказал: «А как стал мужем, оставил младенческое»? [33]

Однако она чувствовала и то, как влекут к себе эти безмолвные свидетельства бренности человеческой жизни. Душа так забаррикадирована плотью, что ей надо к чему-нибудь прилепиться. Присев на корточки под нависшим фундаментом верхней церкви, Джин ощутила легкую дрожь, когда ей попались на глаза нацарапанные на стене надписи — она прониклась сочувствием к тем, кто приходил сюда возносить молитвы над останками апостолов.

— "Paule et Petre, petite pro Victore", — громко прочитала она, а Жаклин, присевшая около нее на корточки, перевела:

— "Петр и Павел, помолитесь за Виктора". Подумайте, я еще помню латынь, а ведь учила ее двадцать лет назад!

— Прекрасно! — отозвался стоявший за ними Энди. — А вот акцент Джин похвалить не могу. Хотя она и специалист в средневековой латыни, меня от ее произношения корежит.

— Ну, тогда и мне лучше помалкивать, — сказала Жаклин, поправляя очки. — Я все забываю, что большинство из вас владеет латынью не хуже, чем английским.

— Ну да, это ведь язык, с которым мы работаем, — подтвердил Энди. — Ладно, дамы, оторвитесь от созерцания. На очереди языческие захоронения.

Остальные уже спустились ниже и стояли перед мавзолеями. На одном из них сохранилась мраморная табличка с именем того, кто здесь похоронен. Подначиваемая молодежью, Жаклин попробовала разобрать надпись. Это заняло немало времени, ее прическа рассыпалась, очки съехали на нос.

— Не могу даже первое слово разобрать, — пожаловалась она. — MCL — это что, дата? [34]

— М — означает Marcus, CL — Clodius, — объяснил Энди. — Marcus Clodius Hermes — так звали того парня, который лежит здесь.

— Ага, понимаю: «Маркус Клодиус Гермес, кто...» Все ясно! «Кто жил... лет...» Какие-то цифры... Подождите минутку, я должна римские цифры посчитать по пальцам, — «кто жил семьдесят пять лет»!..

Вдруг она смолкла. Дейна рассмеялась и начала подсказывать ей, но более чуткий Энди схватил Жаклин за руку:

— Джеки, что с вами?

Жаклин обернулась. Увидев ее лицо, Джин вздрогнула. Оно было бледное как полотно, только на скулах горели два ярких пятна. Завитки распущенных бронзовых волос обрамляли уши, будто медные украшения. Не обращая внимания ни на Энди, ни на остальных, она растолкала всех, как козявок, и ринулась к Джин.

Схватив девушку за плечи, она затрясла ее. Джин обомлела и даже не сопротивлялась. Ее голова дергалась из стороны в сторону.

— Эх ты! Тоже мне ученые! Молокососы! Где твоя хваленая эрудиция? — выкрикивала Жаклин сквозь стиснутые зубы. — Быстро! Дайте бумагу! И карандаш! Где-то у меня самой есть... — Она лихорадочно рылась в сумке, словно щенок в норе суслика. — К черту! Возьми мой карандаш для бровей! — Она сунула его в дрожащую руку Джин. — Вот! Пиши! Напиши то, что писал Альберт! Как это выглядело. Давай! Только точно, как он писал...