И тут Нобунага почувствовал, как прерывистое дыхание становится спокойным и ровным.

Так что же, значит, умирают вот так?

Он был невероятно, неправдоподобно спокоен. Ему впору было смеяться.

«Выходит, я тоже сплоховал».

Даже мысленно представив лысую голову Мицухидэ, он не смог вызвать в себе злобы. В конце концов, Мицухидэ тоже человек и поступил он так, как подсказало ему сердце, подумал Нобунага. Конечно, роковой ошибкой было его собственное отношение к Мицухидэ, и все же ему стало жаль, что справедливый, по сути, гнев приверженца принял такую безобразную и зловещую форму. «Да ведь и тебе, Мицухидэ, жить, скорей всего, осталось уже недолго», — подумал он.

Левой рукой он стиснул рукоять меча, правой провел по лезвию.

Торопиться ему было некуда.

«Некуда», — мысленно сказал себе Нобунага. Меж тем пламя уже начало пробиваться в комнату. Нобунага закрыл глаза. И тут же на него нахлынули воспоминания. Со скоростью бешено мчащейся лошади перед его мысленным взором пронеслась вся его жизнь — от ранних юношеских лет до сегодняшнего дня. Когда он открыл глаза, золото на картинах приняло алый оттенок. А расписанный пионами потолок уже пожирало пламя. На совершение сэппуку потребовалось всего лишь мгновение. И в последний миг показалось ему, будто нечто величественное, присущее его духу, навсегда простилось с презренной земной оболочкой.

— Ни о чем не жалею! — воскликнул Нобунага.

Услышав его голос, Ранмару ворвался в комнату. Его господин, облаченный в белое шелковое кимоно, уже лежал ничком на полу, зажимая руками рану на животе. Ранмару выломал дверцы находившегося в комнате шкафа и накрыл ими тело Нобунаги, соорудив некое подобие гроба. Притворив за собой дверь, он встал у ниши, где покоилось тело Нобунаги. Малый меч он держал наготове, чтобы в свою очередь совершить сэппуку, но торопиться ему пока было некуда, и он не сводил с Нобунаги глаз, пока всю комнату не объяло пламя.

В первые три дня шестого месяца небо над Киото оставалось чистым и нещадно палило солнце. В гористых западных провинциях погода, однако же, была переменчива: то дождь, то сухо. А до самого конца пятого месяца непрерывно лили дожди. И вот, в первые два-три дня шестого месяца сильные юго-западные ветры развеяли тучи, потом принялись гонять их по кругу с юга на север, и погода соответственно менялась по нескольку раз на дню.

Большинство людей, которым надоела непогода, надеялись, что сезон дождей в нынешнем году завершится рано, но воины Хидэёси, увязшие в долгой осаде крепости Такамацу, молили Восьмерых Драконов наслать как можно больше дождя, потому что именно дождь представлял собой их главное оружие в ходе осады. Крепость теперь окончательно превратилась в одинокий островок посредине заболоченного озера. То здесь, то там над водой выступали верхушки деревьев (леса и рощи были затоплены водой), напоминая клочки волос на лысой голове у человека.

В крепостном городе над водой остались только крыши домов. Дома сельских жителей, расположенные в низинной части, ушли целиком под воду, а на поверхности этого рукотворного озера плавали самые разные деревянные предметы, по-видимому, обломки мебели и деревянная утварь.

Рябь на поверхности желтой от грязи воды исчезла, а это означало прекращение дождя, но воинам на берегу было ясно, что вода все прибывает и прибывает.

— Глядите-ка на этих бездельников! Неужели нечем заняться? Экие, право, счастливчики!

Хидэёси, сидя верхом, переговаривался с оруженосцами.

— О чем это вы, ваша светлость?

Оруженосцы с любопытством посмотрели туда, куда указывал Хидэёси. И в самом деле, на деревянном плоту в виде дверцы шкафа, плавающем на поверхности озера, гордо восседали белые цапли. Оруженосцы, большинство из которых были еще юнцами или даже подростками, принялись пересмеиваться. Хидэёси хлестнул коня и поехал в лагерь.

Это было вечером третьего дня шестого месяца. Хидэёси все еще ничего не знал о случившемся в Киото. Со свитой от пятидесяти до ста человек Хидэёси чуть ли не каждый день объезжал расположение войск. Порой он брал с собой и мальчиков. Они носили большой зонт с длинной ручкой, который устанавливался по прибытии в тот или иной полк рядом с полковым знаменем для защиты их господина от дождя или от палящего солнца. «Это наш главнокомандующий», — с гордостью думали воины. В дни, когда Хидэёси не объезжал войска, им как будто чего-то недоставало.

Объезжая боевые порядки, Хидэёси любовался своими воинами, пропотевшими и пропыленными насквозь, находящими высшее удовольствие в едва съедобной пище, никогда не лезущими в карман за словом и вряд ли догадывающимися о том, что такое скука.

Хидэёси с тоской вспоминал о днях, когда и сам был столь же жизнерадостным и бесхитростным юнцом. Главнокомандующим он был назначен пять лет назад. Кровавые сражения и затяжные осады крепостей Кодзуки, Мики и многих других оказались на редкость жестокими. Но еще более жестоким было душевное смятение, которое он, военачальник и главнокомандующий, испытал уже не один раз.

Нобунага был крайне требовательным властителем, и, служа ему, да еще на таком удалении от дворца, было не так-то просто не навлечь на себя его гнев. К тому же военачальники из ближайшего окружения Нобунаги втайне ненавидели Хидэёси в связи с его столь быстрым возвышением. Но, невзирая ни на что, Хидэёси был благодарен своему властелину, и, вознося по утрам молитву в честь богини солнца Аматэрасу, он благодарил ее за благосклонность к его судьбе.

Никому не придет в голову добровольно искать подобные испытания. Независимо от того, что именно желал или не желал сам Хидэёси, Небо без конца насылало на него невзгоды. Бывали дни, когда он благодарил судьбу за посланные ему в юности испытания, потому что они помогли ему одолевать трудности, возникавшие в дальнейшей жизни. Они научили его преодолевать собственную слабость, а ведь он никогда не отличался чрезмерно крепким здоровьем.