— Николас? — позвала она его тихо. — Николас, разве это очень плохо? Почему?..

— Ради Бога, задавай свои вопросы Ньюбери и оставь меня в покое, — сказал он грубо и отошел, с трудом передвигая ноги на пути к своему месту, пока не смог опуститься снова на каменный пол, подействовавший на него почти оживляюще своим холодом. Она хотела этого. Стоять здесь в оранжевом свете, очерчивающем каждый контур ее тела, чтобы они все смотрели на нее, хотя, конечно, Чарльз достаточно часто видел ее обнаженное тело, и такое зрелище не было для него новым. В любой момент теперь Браун мог подойти сзади и, устремив взгляд на Ньюбери, дождаться сигнала, а потом… Потом он поднимет руку, и она, без сомнения, пронзительно вскрикнет, и он… Зачем она сделала это? Почему не оставила все, как было? Ньюбери был прав с самого начала, безусловно, и дураком был он сам. Но, Боже праведный, какое это теперь имело значение? Если уж они начали с него, то они могут с ним и покончить, и нет смысла превращать себя в Богом проклятую жертву ради него.

— Ну что? — вкрадчиво спросил Ньюбери. — Вам, кажется, вполне удобно?

Он краешком глаза заметил, что Браун тихо приблизился к ней, и улыбнулся. Увидев его улыбку, Алекса чуть прикусила губу, кинув на него такой взгляд, что это почти вывело его из равновесия. Но Ньюбери тотчас ухватился за какую-то мысль, которая давно вызывала у него известный интерес, с тех пор как ему сказали, до какой степени она была похожа на его мать-потаскуху.

— Между прочим, наш общий друг Эмбри недавно подсказал мне, что между вами и вдовствующей маркизой есть вполне определенное сходство. Вам известно ваше происхождение?

Если бы он не задал свой вопрос, она задала бы его ему, и это привело бы к такому же ответу, какой она намеревалась дать ему; в присутствии слишком многих свидетелей он не смог бы уклониться от него. Однако что-то в ней хотело посмотреть, что будет, если она не ответит тотчас, а дождется того ужасного ощущения, когда ременный кнут пройдется по ее упругой голой коже, когда свершится наказание за все те муки, которые она заставляла его терпеть. И наверное, больше всего ей хотелось узнать, что Николас мог бы сделать, а чего — не мог. Но сейчас надо было ответить. Сейчас?

— Мне известно мое происхождение очень хорошо, — сказала Алекса спокойным, ровным голосом, — хотя до недавнего времени я не знала, кто был моим настоящим отцом. Но почему вы спрашиваете?

— Простое любопытство.

Для него и для Чарльза принесли стулья, и маркиз, усевшись на свой, откинулся на нем, все еще сохраняя улыбку:

— А мы случайно не родственники, хотя бы дальние, а? Это определенно добавило бы пикантности к тому, что происходит здесь сегодня вечером. По крайней мере, мне так кажется.

На сей раз ей понадобилось сделать глубокий вдох, прежде чем она сумела ответить ему, не изменяя тона голоса:

— Я сожалею об этом, милорд Ньюбери, но мы не дальние, а близкие родственники. Разве моя бабушка, то есть ваша мать, не говорила вам об этом?

— Не говорила мне?.. О, моя хитрая маленькая сучка, если думаешь отделаться от меня воплем о кровосмешении, заявляя при этом, что ты одна из тех ублюдков, что я прижил с повстречавшейся мне однажды проституткой, то я скажу тебе: ты на ложном пути. Я всегда, связываясь с женщиной, добивался того, чтобы она не несла от меня никаких плодов. И, по крайней мере, я так же поступлю и сейчас, когда окончательно с тобой разделаюсь.

Алекса увидела, как затрепетали веки его глаз, и сильно втянула воздух сквозь сжатые зубы, но на сей раз это было предчувствие паники. Слава Богу, она не вскрикнула, ощутив пламя жидкого огня, обернувшегося вокруг ее бедер, но исторгнутый ею выдох прозвучал как рыдание.

— Ах-ах, — произнес Ньюбери с улыбкой. — Ну, теперь стоит подумать, чтобы изменить эту историю, не так ли? Потому что чьим бы ублюдком ты ни была, дорогая моя, ты, конечно, не моя.

— Я для вас не ублюдок! Разве Виктория Бувард не была вашей законной супругой, как это явствует из имеющегося у меня брачного свидетельства, или у вас всегда была привычка брать в жены вторую женщину, пока первая жена еще жива? Или вы не помните, что имели дочь от моей несчастной матери и что она была крещена как Александра Виктория в честь принцессы Кентской? Или вам было, вероятно, удобнее убедить мою мать, что вы убиты в Греции, чтобы жениться на дочери герцога и наплодить незаконнорожденных ублюдков от нее?

— Кто-то… Будь ты проклята! Кто-то все это тебе нарочно рассказал! Соланж! Конечно, Соланж! Сознайся!

— Я могла бы сознаться в чем угодно, я это признаю. Особенно если меня стали бы сильно бить. Но это не поможет ни вам, ни вашей семье, когда будут предъявлены документы, подтверждающие то, о чем я говорю! Помните Хэриет Ховард? Или ее брата Мартина? А альбом с рисунками? Или книгу стихов с надписью «Моей единственной и незабвенной любимой…»? А еще кольцо с печаткой, на которой изображен ваш герб, отделанный бриллиантами? Это вы — Кевин Эдвард Дэмерон, виконт Дэр, а теперь маркиз Ньюбери. И как же мне ненавистна мысль о том, что из всех людей именно вы — мой отец! Я могу думать о вас не иначе как о Ньюбери, да будет вам известно. Может быть, милорд, это поможет вам переварить факт кровосмешения?

Последовавшая за этим тишина была почти осязаема, и она, казалось, ширилась и уплотнялась, пока это небольшое помещение, в котором они находились, не заполнилось до отказа, до удушливой густоты, и тогда ее внезапно нарушил взрыв неприятного, дребезжащего хохота.

— Рог Dios! — сказал Николас Дэмерон. — Теперь мне вас просто жаль, Ньюбери. По всей вероятности, женщины у вас в роду гораздо хитрее и мстительнее мужчин! Кажется, вы подорвались на собственной петарде?

В течение нескольких секунд никто не мог сказать, что предпримет Ньюбери, чье лицо побелело, а сам он выглядел так, будто превратился в камень, но потом он очень медленно поднялся со стула. Сердце Алексы снова застучало почти с болью, когда он сказал Брауну совсем тихо: