Рафи задумался. Да, слова хозяина заставили его посмотреть на свое выступление несколько иначе. И они были вполне убедительны, но… Что «но» — Рафи не знал. Просто было ощущение, что все эти слова не более чем какая-то ловушка, попытка хозяина заставить его, Рафи, делать то, что будет выгодно шуту. Он точно знал, что для него является истиной: слава клоуна ему не нужна. Вот и все. Его выступления — это лишь способ заработать на жизнь и шанс найти Марию… Но никак не путь к славе.

Хозяин словно прочитал его мысли.

— Не забывай о рисунках на песке. Может быть, то, что ты считаешь сегодня позором, завтра окажется для тебя первой ступенькой к настоящей славе. К чему спешить с оценками? Делай то, что должен делать сегодня. И не думай, к чему это может привести тебя завтра. Ты все равно никогда не угадаешь. А сомнения только заставят тебя опустить руки…

Прошло полгода с тех пор, как Рафи покинул свой дом. Полгода он был артистом бродячего цирка. Полгода он колесил в своем фургончике по пыльным дорогам. Не такой уж и долгий срок… Но жизнь измеряется не годами, а событиями, которые ее наполняют. Так же как страдания — не своей продолжительностью, а глубиной и силой.

За эти полгода Рафи пережил едва ли не больше, чем за предыдущие восемнадцать лет. Поэтому с каждым новым днем его прошлое казалось ему все более призрачным Иногда он был почти уверен в том, что так и родился слепым артистом. И всю жизнь колесил от города к городу, от арены к арене.

Он все реже и реже вспоминал о том, что привело его в труппу. И уже почти перестал верить, что когда-нибудь еще услышит голос Марии. О своем намерении вернуться домой он больше не вспоминал. Если честно, ему нравилась его теперешняя жизнь. Он был уверен, что это лучшее, на что он мог рассчитывать. Останься он тогда дома, он так и сидел бы каждый день на берегу реки, в напрасном ожидании, предаваясь сожалениям и терзаясь сомнениями. А так он сам зарабатывает себе на хлеб. Его любит публика. Его ценят и уважают другие артисты… К тому же здесь есть Вероника.

Последнее время он все чаще думал об этой девушке. Не мог не думать, потому что она почти всегда была рядом. Когда он выздоровел, она опять ушла жить в свой фургончик. Но едва занимался новый день, она уже наводила порядок в фургоне Рафи, или отправлялась с ним дрессировать бычка, или вытаскивала его на прогулки по городу, в котором они давали представления. Словом, старалась при малейшей возможности быть вместе с юношей. Сначала Рафи воспринимал это как трогательную заботу о раненом, в которой не было ничего особенного. Потом, когда необходимость в смене повязок отпала, а Вероника продолжала проводить с ним все свободное время, он догадался, что дело здесь не только в сострадании…

Впрочем, эти догадки были всего лишь догадками. Вероника никогда не разговаривала с ним серьезно. Точнее, он не мог понять, когда она говорила всерьез, а когда шутила или разыгрывала его. Но такое положение вещей устраивало Рафи. Он все-таки не мог до конца забыть Марию. И при всем своем расположении и благодарности к Веронике воспринимал ее как хорошего друга, с которым может быть весело и интересно, но не более того.

Рафи не знал названия города, в который они въехали ранним летним утром. Они появились на окраине, когда солнце едва позолотило крыши домов, и только скрип колес да ржание лошадей их небольшого каравана нарушали тишину дремлющего городка.

Для Рафи все города были одинаковы. Видеть он не мог, а запахи и звуки не отличались настолько, чтобы у города появилось собственное лицо. Различия, конечно, были, но касались они, скорее, не конкретного города, а той части страны, в которой он находился. Южные города пахли морем, виноградом и апельсинами, оливами и морской рыбой… Чуть дальше к северу запах моря сменялся запахом выделанных овечьих шкур. Но к этим запахам нужно было прислушиваться, чтобы выделить их из тысячи других, одинаковых для любого города, — человеческого жилья, нечистот, лошадиного навоза, пыли, печеного хлеба, вина…

Ничем примечательным не мог похвастаться и этот городок, в который въехал цирк на этот раз. Но едва фургоны пересекли его границу, Рафи вдруг овладело странное беспокойство. Это не было волнение перед выступлением — он уже давно перестал волноваться, выходя на арену. Это чувство вообще было ни на что не похоже…

Сидя в своем фургоне, юноша заткнул уши и замер, пытаясь понять, что же с ним происходит. Он испытывал то же самое, что испытывает человек, старающийся припомнить слово, которое вертится на языке, но никак не хочет окончательно всплыть из памяти. Он даже зажмурился, хотя давно отвык это делать.

И тут пришла уверенность, что в этом городе с ним должно случиться нечто такое, что опять перевернет его жизнь. Чувство было настолько сильным и четким, что Рафи поверил ему безоговорочно, и сердце забилось быстро-быстро, словно торопилось на встречу с этим «нечто».

Все оставшееся до выступления время Рафи бесцельно бродил среди фургонов, путаясь у всех под ногами. Он весь обратился в слух, чтобы не пропустить ни малейшего знака, намека на то, что ему следует делать. Вероника, заметив, что с юношей происходит что-то странное, попыталась разговорить его, но Рафи молчал или отвечал невпопад, и она решила оставить его в покое.