Больше он не сказал ни слова — ни тогда, ни потом, когда Тэйглан промывал и зашивал раны и накладывал повязки. Глаза Даллена смотрели твердо и бесстрастно, словно он и вовсе не испытывал боли… ну, сущий покойник.

В конце концов, чего и хотеть от мертвеца?

Целебное питье сделало свое дело, хоть и не до конца. Тяжелая лихорадка и вправду миновала тем же вечером, но небольшой жар все же остался, не сдаваясь ни на какие лекарские ухищрения. И немудрено. Раны Даллена упорно не желали заживать, даром что зашил их Тэйглан на совесть. Выглядели они все хуже день ото дня.

На четвертый вечер Тэйглан решился.

— Швы надо снять, — хмуро сказал он, глядя себе под ноги.

Даллен слегка приподнял бровь.

— Так скоро? — осведомился он.

— Швы надо снять, — повторил Тэйглан. — И прочистить раны заново. А потом опять зашить.

— Так снимай. — Даллен повернулся и устроился поудобнее — насколько это можно было сделать в кандалах и не слезая с телеги.

Тэйглан уже решил, что начнет он со спины, рассеченной так, что это едва представлялось возможным. Решил — но все же медлил, хоть и понимал, что заставляет себя ждать — а это Целителю непозволительно. Слишком уж хорошо Тэйглану помнилось, о чем он думал, когда Даллен умирал по частям на эшафоте. Как ему хотелось тогда удесятерить муки убийцы — и желательно собственными руками. Ведь хотелось — да, Тэйглан? Что ж, теперь тебе предоставлена такая возможность.

Злясь на себя до головокружения, Тэйглан снял с пояса крохотную, на три небольших глотка, флягу. Больше у него нэллеха не было с собой ни капли. Потому он и не предложил его Даллену в прошлый раз, когда зашивал раны… но теперь без нэллеха никак не обойтись.

— Пей, — отрывисто сказал он. — До дна. Залпом.

Даллен принял фляжечку из его рук, но прикладываться к ней не спешил.

— Что это? — спросил он.

Тэйглан едва сдерживал рвущееся наружу раздражение. Вот он еще спрашивать тут будет, что да почему! Вопросы, видите ли, задавать!

— Нэллех, — сухо ответил Тэйглан. — Это чтобы не больно…

— Не нужно, — отмолвил Даллен, не открывая фляги.

— Пей, — сдавленно приказал Тэйглан.

Даллен посмотрел на него, пожал плечами и откупорил флягу. Когда он вернул ее Тэйглану, целитель перевернул ее над ладонью, проверяя, все ли выпито. Из фляги не вылилось ни капли.

— Жди, — коротко велел он Даллену.

Время тянулось медленно. Даллен сидел, не шевелясь. Тэйглан старался не смотреть на багровые вздутые раны, которые ему предстояло вскрыть. Уж лучше смотреть на белый рубец. У того, кто его зашивал, вместо рук из плеч ноги росли, не иначе… но он, по крайности, сделал свою работу за один раз.

Когда нэллех по всем расчетам должен был подействовать, Тэйглан начал снимать швы — стежок за стежком. Дело это оказалось против всякого ожидания трудным. Холодный пот заливал Даллена с ног до головы, мускулы закаменели в протяжной судороге.

Позвольте… пот? Закаменели?!

Да не может этого быть!

Он же сейчас и вообще ничего чувствовать не должен.

Растерянно оглядываясь, Тэйглан наконец заметил возле заднего колеса телеги темное пятно на земле. Мокрое пятно. Тэйглан, не в силах поверить увиденному, нагнулся к самому пятну… так и есть. Нэллех, вне всяких сомнений. Выплюнул, значит. И когда успел? Тэйглан ведь глаз с него не сводил.

Даллен искоса наблюдал за ним с полным безразличием. А, чтоб тебя согнуло да не выпрямило — это ведь был последний нэллех, больше нету ни капли!

— Теперь терпи, раз ты такой кретин, — зло бросил Тэйглан, вновь принимаясь за работу.

Даллен сидел к нему спиной, но Тэйглан и не глядя ощущал усмешку в уголке его рта, явственно говорящую: «А что я, по-твоему, делаю?» Тэйглан выпрямился, перевел дыхание, унял дрожь в руках и начал чистить рану, заставляя себя не спешить… хотя бы уже затем, чтобы не делать этого в третий раз — без единой капли нэллеха.

— Между прочим, это был мой последний нэллех, — сообщил он немного погодя.

— Я же сказал тебе — не нужно, — не вполне твердо и чуть врастяжку откликнулся Даллен, — Я знаю, как действует нэллех.

— И что? — огрызнулся Тэйглан.

— Не люблю терять сознание, — пояснил Даллен. — Предпочитаю оставаться в рассудке.

У Тэйглана дрогнула рука.

— Что — всегда? — невольно спросил он.

— Всегда, — отрезал Даллен и внезапно осекся — будто его кто по губам ударил.

Поздно спохватился. Тэйглана затрясло от ненависти. Убийство Поющего… ну, скажем, в порыве гнева, в приступе ярости — это Тэйглан еще мог бы понять. Простить — никогда, но понять мог бы. Даже такое, ножом в спину. Но вот чтобы так… в полном рассудке, холодно, спокойно, не теряя самообладания… да что же это за существо такое с рыбьей кровью и беспредельно подлым разумом?

Только привычная работа позволила Тэйглану не сорваться. Он не вправе придушить эту мразь собственными руками. Убийца Поющего должен доехать до Найгеты живым.

Что весьма сомнительно, к слову сказать. Даллен может хорохориться сколько угодно, но на самом деле он очень плох. Раны не заживают совершенно, да вдобавок они все-таки загноились, причем глубоко.

— Может, надо было тебя и впрямь мухам на вычистку ран оставить? — пробормотал Тэйглан, обращаясь не столько к Даллену, сколько к самому себе. — Совсем ведь не зажило.