Шрифт:
А он все звал знакомцев:
«Где Бетси, где господин Бэлкомб?»
«Они уехали».
«Когда же?»
«Несколько месяцев назад».
«А почему Киприани мне до сих пор не доложил?»
«Киприани умер».
«Да-да, конечно... Отправился выведать, что меня ждет там...»
2 мая. Совсем незадолго до смерти он вдруг начал вспоминать своих погибших маршалов и генералов: «Клебера убили в Египте, Дезе – при Маренго... На берегу Дуная остался мой храбрец Ланн... Под Бауценом убит Бессьер... Под Макерсдорфом – Дюрок... Бертье и Жюно покончили с собой... Мюрат и Ней – расстреляны... Но живы изменники – Бернадот, Мармон...»
И вдруг заговорил как-то мечтательно, называя меня... Киприани!
«Скоро, Киприани, меня не будет. И каждый из вас получит сладкое утешение – вернуться в Европу, встретить любезных друзей и родных... И я ведь тоже получу свое утешение – я тоже увижу моих храбрецов. Где-нибудь высоко над Елисейскими Полями я встречу своих погибших солдат и маршалов. Клебер, Дезе, Бессьер, Ланн, Дюрок, Массена, Ней, Мюрат, Бертье... Мы будем беседовать о наших победах, о нашей общей славе. Надеюсь, к нам присоединятся и Ганнибал, и Цезарь, и Сципион, и Фридрих... Как это будет отрадно! Только боюсь, Киприани, что в Европе немножко испугаются, увидев в небесах так много вояк..»
4 мая. Он впал в забытье и с криком: «Убийца – Англия!» вскочил с кровати. Монтолон боролся с ним, и император пытался его задушить – ему, видно, мерещилось, что он борется с англичанами. Из соседней комнаты прибежали мы с Бертраном и силой уложили его в постель.
Более он не двигался. И умирал – молча…
Ночью был ужасный шторм. Непрерывно лил дождь, ветер будто собрался все снести. У дома переломило иву, под которой император так любил сидеть. Да, он все забирал с собой – буря вырвала все посаженные им растения. Последнее дерево долго боролось, но и оно было вырвано с корнем и исчезло в потоке грязи, низвергавшемся с гор...
Всю ночь император стонал, к утру впал в забытье. И в забытьи шептал – очень ясно – одно и то же: «Франция... мой сын... армия...»
5 мая. День заканчивался. И дождь вдруг прекратился, в небе показалось солнце. Оно уже заходило...
Император вдруг широко открыл глаза... будто что-то увидел... И отдал душу Господу. Было 5.49 пополудни... он скончался. Врач засвидетельствовал последний удар пульса – он держал императора за руку и смотрел на часы... это были часы Истории.
И в следующий миг (я подчеркиваю: в следующий же миг!) ударила пушка – ибо без десяти шесть был заход солнца. Пушка будто отсалютовала ему, и солнце тотчас скрылось за горизонтом.
Мы вышли из комнаты – объявить слугам... И когда вновь вернулись, застыли в изумлении: на кровати вместо одутловатого, жирного императора лежал худой и совсем молодой человек – юный генерал Бонапарт!
В ночь после его смерти я вышел из дома. Небо было совершенно безоблачно, горели звезды... Еще в середине апреля император объявил нам, что скоро умрет. Именно тогда над островом появилась комета. Когда я сказал ему об этом, он улыбнулся: «Это за мной. Кометы предсказывают рождение и смерть цезарей...» И вот теперь, подняв голову, я задрожал: меж звездами уходила, удалялась от острова, хвостатая звезда – его комета...
Когда его обмывали, кроме двух ран, о которых нам всем было известно, мы с удивлением обнаружили следы еще нескольких глубоких ран! Видимо, он скрыл их, чтобы не смутить солдат, которые должны были верить в его неуязвимость. Он молча терпел сильнейшую боль и обходился без помощи.
На следующий день в два пополудни мы перенесли стол из его кабинета в самую большую и светлую комнату. Семнадцать человек присутствовали при вскрытии – семь врачей, Бертран, я и представители губернатора. Доктор Антомарки вскрыл грудную полость и извлек сердце. Он поместил его в серебряный сосуд со спиртом, как завещал император (но губернатор приказал положить его в гроб вместе с телом). Затем Антомарки извлек желудок – часть его была совершенно изъедена. И объявил: «Вот что сделал климат острова!»
Но остальные врачи не захотели даже такого диагноза. «Он умер от рака!» – заявили они.
Мы с Бертраном потребовали анализа на содержание мышьяка. Напрасно! Врачи-англичане возражали против любого дальнейшего исследования. Тело быстро зашили. Император навсегда унес в фоб свою тайну.
Его одели в форму егерей императорской гвардии – белая рубашка с белым галстуком, белые чулки и зеленый мундир с красными обшлагами, украшенный лентой с орденами Почетного Легиона и Железной Короны.
На ногах были сапоги для верховой езды, на голове – треуголка с трехцветной кокардой. Мы накрыли тело синим плащом, который был на императоре при Маренго.
Похоронили его, как он и хотел, под плакучими ивами у дома Бэлкомбов в Долине Герани. К могиле был приставлен часовой.
Разгорелся, как и ожидалось, яростный спор: что написать на плите? «Наполеон», как пишут о Государях (так требовали мы), или «Наполеон Бонапарт», как пишут о подданных (так требовал губернатор). И плита осталась безымянной...»