Де Берль в конце концов согласился. Разве не так начинается большинство путешествий? Мало ли что приходится менять в последнюю минуту, когда уже закончены все дела, упакованы вещи, отправлены депеши… Узнай де Берль об этой дуэли раньше, когда вставал с постели, оставляя в ней беременную жену, или когда целовал спящих детей, он ни за что бы не вышел из дому. Может, и вправду, как утверждает Маркиз, все происходит так, как должно происходить? «Но способны ли мы в таком случае хоть на что-то влиять? » — со страхом подумал де Берль.

Вероника тоже согласилась. Согласилась от отчаяния и растерянности, отнявших у нее способность что-либо решать. Любезный господин в зеленом камзоле подкупил ее искренним участием; к тому же он не задавал вопросов и пообещал о ней позаботиться. Но главное, он был другом ее возлюбленного, что давало ему над ней некую власть.

Когда принесли оба сундука, Вероника отослала свою карету обратно в Париж. Посмотрела еще раз в сторону города и окончательно убедилась, что поступает правильно. Она уже не могла туда вернуться, пускай даже там оставался ее любовник. Возвращение означало бы пробуждение от сна и переход в действительность — пустую и страшную.

Следовало еще найти кучера. Тот, который привез Маркиза и де Берля, явно заболел; его решили отправить домой в экипаже Вероники. Маркиз готов был сам сесть на козлы, но господин де Берль ни за что на свете не соглашался ехать наедине с «этой женщиной». Стали раздумывать, как быть, и тут трактирщик предложил им взять длинноволосого подростка, за которым раньше наблюдала Вероника. Хозяин всячески его расхваливал: и с лошадьми он отлично управляется, и неприхотлив. Когда Маркиз спросил у мальчика, как его зовут, а тот не ответил, трактирщик поспешил объяснить, что он немой. Но зачем кучеру говорить? Может, оно и к лучшему: не сумеет повторить то, что услышит или увидит, подумал Маркиз. Мальчик с волнением переводил взгляд с одного лица на другое, стараясь ничего не упустить из разговора. Он не очень понимал, куда и зачем должен ехать. Понял только, что будет приставлен к лошадям, а наградой послужит отъезд из этого места, куда его случайно занесло. Ему понравились лошади и красивая дама. И вид с козел куда раздольнее, чем с земли. В конце концов Маркиз дружелюбно хлопнул его по плечу и велел бежать за вещами.

— С вас восемь су, — напомнил хозяин. — А зовем мы мальчишку Гош.

Запряженный четверкой лошадей черный экипаж покатил на юг, взметая в горячий воздух клубы пыли. Мальчик на козлах снял суконную куртку и подставил солнцу худую грудь. За экипажем, желтый, как дорожная пыль, бежал его пес.

Все путешествия начинаются одинаково: можно сказать, что путник захлебывается пространством. Руки-ноги чуть-чуть дрожат от возбуждения, голова кружится от беспрерывно сменяющихся пейзажей. И лишь не скоро человек, по доброй воле или под давлением обстоятельств сорвавшийся с насиженного места, возвращается к тому, что покинул. Люди отождествляют себя с местом, где пустили корни, словно жизнь без этого врастания в землю неполноценна, лишена смысла. Однако, по мере того как за спиной остается все больше придорожных столбов, прошлое, накрепко связанное с конкретными местами, блекнет и все чаще заслоняется тем, что открывается взору. Дорога с наезженными колеями, колодцы на обочине, незнакомые люди, часовенки на распутьях, маячащие на горизонте деревни, даль, ширь и глубь без конца и края.

В начале пути не столько важна цель, сколько само перемещение во времени и пространстве. Мысли тогда хватает простора, чтоб лениво плыть куда захочет, а взгляд распрямляется в безбрежном ландшафте подобно лепесткам расцветающего мака. Острые края тревог и страхов будто сглаживаются, позволяя себя не замечать. Мир, наблюдаемый с движущейся точки, выглядит более гармоничным и законченным.

Однако странствование — лучший способ понять, что все бренно и переменчиво, а к деталям не стоит привязываться. Деталь, отдельная черта — свойство недвижности: ведь суть вещей непрестанно меняется. В событиях прошлого, увиденных глазами путника, часто открывается новый смысл. Человек странствующий набирается ума не только потому, что пополняет свой опыт за счет новых видов и ситуаций, но и потому, что сам для себя становится пейзажем, на который можно взглянуть мимоходом с умиротворяюще далекого расстояния. Тогда видишь больше, чем просто набор деталей. Их сочетание уже не кажется окончательным и однозначным. Оно меняется в зависимости от точки зрения.

Впрочем, езда в черном закрытом экипаже, когда на дворе жара, может стать адской пыткой. Зной висит неподвижно и покрывает незащищенную кожу рук и лица пленочкой скользкого пота. Маленькие оконца кареты и небольшая скорость на ухабистой дороге не позволяют Даже мечтать о сквозняке.

Разговор не клеился, вероятно, из-за духоты и жары. Мужчины украдкой разглядывали Веронику. Они скорее всего сняли бы пропотевшие парики, если б не эта женщина, подброшенная им волей случая.

Веронике не мешало, что за ней наблюдают. Она привыкла к мужским взглядам. Смотря в окно, она размышляла о своем возлюбленном. Мысли путались, повторялись, воспоминания возвращались вновь и вновь, пока не слились в смутный поток образов, и Вероника уснула. По ту сторону яви картины стали сумбурными и мучительными.

Веронике снилось, что она забыла имя какого-то необычайно важного для нее человека. Человек этот стоял где-то близко, за дверью, за стеной, ожидая, когда произнесенное вслух имя позволит ему войти и остаться. Вероника с трудом вспоминала имена знакомых мужчин, но ни одно из них не подходило. Имя отца, брата, уличного знакомого, первого любовника, имена десятков друзей. Она искала хотя бы первую букву, чтобы с чем-нибудь ее связать, но память заклинило, будто ключ в заржавелом замке. Время шло, однако ничего не менялось. Вероника бессильна была что-либо сделать.

Ей казалось, что кошмар длится очень долго, но, очнувшись, она обнаружила, что сон продолжался каких-нибудь несколько минут. Он немедля рассеялся, уплыл куда-то. Если бы у Вероники сейчас спросили, что ей снилось, она бы не сумела ответить.

Между тем за окном уже ничто не напоминало Париж. Сразу за столичной заставой начиналась провинция, и все как будто сделалось меньше, хуже, запущеннее. Тотчас изменился и язык. Повстречавшийся во время короткого привала крестьянин говорил на каком-то смешном, исковерканном диалекте. Французский был обязателен только в Париже.