Впрочем, Тина тоже была не из их числа. Какое ей дело до событий десятилетней давности?! Даже если речь идет о Морозове! Вернее, нет — тем более, что речь идет о Морозове! Или опять не так…

…Невеста у него, значит, погибла? Одну он предал, вторая погибла, не стоит ли парню задуматься?

Тина ужаснулась собственным мыслям и, чтобы переключиться, стала слушать бабушку внимательней. Однако сосредоточиться на рассказе не удалось, и Тина все думала: «Как он мог, как он мог, как он мог?!»

— А вы не помните, в каком точно году это было? — спросила она, решив доконать саму себя окончательно.

Мысленно гадала, на сколько его хватило: год, два? Или вторая невеста появилась сразу? Или она была не вторая, а Тина, соответственно, не первая, и он обыкновенный бабник, хотя тринадцать лет назад ей казался необыкновенным. И вовсе уж не бабником!

Не буду больше вспоминать, очень твердо сказала она себе.

— А перестройка-то у нас в котором году была? — между тем высчитывала бабушка. — Вот тогда и случилась у парнишки беда.

Тина от удивления присвистнула.

— Вы, бабушка, ничего не путаете?

Старушка оскорбленно подпрыгнула на табуретке, отчего та едва не рассыпалась.

— Ничего, милая, я не путаю! Все прекрасно помню! Ой! — Она вдруг принялась совершенно по-девчоночьи грызть дужку очков. — Ой, а ведь… Да, путаю немножко…

— Немножко?

— Немножечко, — смутилась окончательно бабка. — Не перестройка то была, а этот… как его… путч в тысяча девятьсот…

— Девяносто первом, — машинально подсказала Тина.

Снова этот проклятый год! Кто-то лежит в могиле с этой датой, кто-то накануне свадьбы в этом году погиб…

— Бабушка, — чужим голосом позвала Тина и подняла на хозяйку безумный взгляд, затуманенный страшной догадкой, — а время года какое было, а?

— Когда?

— Ну… когда невеста умерла.

— Тьфу ты! Я же тебе рассказывала! На майские праздники. Кататься они поехали…

Тина, чувствуя, как стремительно охватывает душу липкий ужас, спросила, кто это — они.

— Да жених с невестой, — сердито откликнулась бабушка, — Морозов, которого ты ищешь-то, и девчушка его. Говорят, она совсем молоденькая была, лет семнадцать.

— Почти девятнадцать, — поправила Тина, — просто я худая была очень и роста маленького, вот и думали, что старшеклассница.

— Как это «я»?! — не поняла бабушка. — Ты что ли тоже там была?

Нет, хотелось завопить ей что есть мочи. Ее там не было! Но в этом ее пытаются убедить.

Кто и зачем?!

Надо подумать, сосредоточиться и подумать очень серьезно. Она не могла умереть в девяносто первом году накануне собственной свадьбы. Конечно, в определенном смысле, она на самом деле умерла тогда. Но об этом известно только ей. Она себе памятник не ставила и могилы не рыла. Это сделал кто-то другой. Кто и зачем?!

— Эй, милая, на-ка водички попей, совсем ты что-то бледная.

— Спасибо.

Она отдышалась слегка, сфокусировала взгляд на хозяйке.

— Бабушка, расскажите еще раз, что тогда произошло?

Старушка захихикала:

— Я гляжу, у тебя склероз почище моего! Только что ведь все тебе доложила! А где твой Морозов живет, не знаю…

— Он не мой, — немедленно отреагировала Тина.

— Да уж, понятно! Мне Авдотья Семеновна еще тогда говорила, не женится он, Морозов-то! Авдотья Семеновна — человек знающий, к ней погадать из Новосибирска едут, понимаешь?

— Цыганка, что ли? — зачем-то поинтересовалась Тина.

— Сама ты цыганка, — обиделась за соседку бабушка, — потомственная колдунья просто, наша, сибирская.

Так, колдуньи тебе, пожалуйста! Следующим пунктом программы бабуся, наверняка, объявит Дэвида Копперфильда.

— Ты, дочка, опять не слушаешь! — прогудел обиженный голос, как будто издалека.

Конечно, не слушает. Защитная реакция срабатывает, не иначе. Может, легче уйти? Просто исчезнуть и сделать вид, что никогда сюда не приходила.

— … машину-то и занесло!

— Чего? Чего? — Тина отшатнулась от стены, склонилась к бабке в изумлении. — Какую машину?

Бабушка терпеливо повторила, что машина принадлежала жениху, и на ней он повез кататься невесту. Месяца за два перед свадьбой, которая так и не состоялась.

— Он-то синяками отделался, а ее — в лепешку, прости господи! Уж как он виноватился, я вот сколь на земле жила, ни разу не видала, чтоб мужик плакал, а этот рыдал прямо! На колени бухался перед матерью-то ее, а сам себя, видать, простить не мог — все согбенный ходил, будто горб себе нарастил… Да ты упрела вся, дочка! Говорила же тебе, сымай шубу! Господи, господи…