Всех изумил граф Джакомо Суардо, президент Сената, подкрепивший себя в перерыве большим стаканом бренди. Он сказал, что отказывается от поддержки Гранди в пользу резолюции Скорца и надеется, что к нему присоединятся и другие. Туллио Чианетти, министр промышленности, заявил, что это, возможно, было бы и наилучшим выходом. Начал колебаться и Чиано. Он предложил назначить комиссию по рассмотрению обеих резолюций, которая должна выработать проект третьей, сочетающей в себе положения обоих документов. Боттаи высказался против этого предложения и вновь призвал к незамедлительным действиям, однако слова его звучали уже не так уверенно, как раньше, и выслушан он был с нарастающим раздражением. Незадолго до окончания его речи встал Полверелли и прерывающимся от волнения голосом заявил, что он всегда был и останется приверженцем Муссолини. Тогда Гранди заговорил вновь, но его стал прерывать Биджини. Карло Порески, министр сельского хозяйства, поддержал Гранди, за что был раскритикован Буффарини-Гвиди. Спор становился бессвязным и беспорядочным.

Впоследствии Гранди признавался, что в этот момент он почувствовал, что проиграл. Сторонники Скорца, его войны до победного конца и непоколебимой преданности существующему режиму, и Фариначчи с его безраздельной преданностью Германии, казалось, обрели опору. Около четверти третьего Муссолини резко прервал дискуссию.

«Споры были долгими и всех утомили, — произнес он резким голосом. — На рассмотрение вынесены три предложения. Гранди был первым, поэтому его проект я выношу на голосование. Скорца, назовите имена».

Пока секретарь партии зачитывал по списку фамилии, Муссолини, подавшись вперед и облокотившись на стол, внимательно вглядывался в каждого голосовавшего. «Казалось, его глаза властно заглядывают прямо к нам в душу, — говорил позже Альфиери, — словно он хотел повлиять на принимаемое решение».

На заседании присутствовало двадцать восемь членов Великого совета. При голосовании из них воздержался лишь один — граф Суардо. Скорца, Полверелли, Буффарини-Гвиди и Гальбиати голосовали «против», их поддержали еще три человека. Фариначчи голосовал за свою собственную резолюцию. Девятнадцать голосов было отдано за Гранди.

Муссолини быстро собрал свои бумаги и встал. В этот момент Скорца провозгласил: «Салют дуче!» В ответ раздалось какое-то смущенное бормотание, которое Муссолини сердито оборвал. «Можете этого не делать», — процедил он.

В дверях он обернулся и спокойно, но с горечью в голосе, произнес: «Вы спровоцировали кризис режима».

Он направился в зал Маппамондо, где через несколько минут к нему присоединились Полверелли, Гальбиати, Буффарини-Гвиди и Скорца. Гальбиати предложил немедленно арестовать предателей, но Муссолини, казалось, был убит своим поражением и почти ничего не говорил. После того как они проговорили еще какое-то время, он внезапно прервал их, повернулся к Скорца и сказал: «Кажется, те господа очень обеспокоены достижением мира. Они не понимают того, что Черчилль и Рузвельт хотят не моего свержения, но устранения Италии как средиземноморской державы… Без меня, — тут в его голосе зазвучало тщеславие, — это будет не мир, а диктат».

В пять часов он решил пойти домой. «Пойдемте со мной, — сказал он Скорца, — я очень устал».

«Улицы были пустынны, — писал он позже, — но уже занимался рассвет, светало, казалось, воздух был насыщен ощущением неизбежности». Спускаясь со Скорца по виа Номентана, он пробормотал: «Альбини и Бастианини тоже. И даже Чиано, мой любимец!»

Встретившая его на вилле Торлония Рашель по выражению лица догадалась, что ее опасения оказались небеспочвенны. Она ждала его всю ночь и когда кто-то позвонил ей из палаццо Венеция, чтобы сказать, что дуче уже идет домой, она вышла в сад.

«Ну что, — в ее голосе звучали одновременно злость и страдание, — я полагаю, Вы их арестовали».

«Нет, — ответил он устало и неуверенно, — но я это сделаю».

Но это было лишь обычное возражение. Казалось, что его способность сопротивляться была уничтожена, Муссолини вошел в дом и молча посмотрел на жену: «Я ничего не смог сделать, — сказал он мгновение спустя. — Они желают Вашей гибели. С моими приказами никто не считается».

Он разделся и отправился спать, но уснуть ему никак не удавалось. В восемь утра, когда к нему пришел доктор Поцци, чтобы сделать обычный ежедневный обезболивающий укол, он отказался от этой процедуры. «Сегодня я не хочу, — сказал он. — Кровь у меня течет и так слишком быстро».

Тем не менее ровно через час он уже восседал за своим письменным столом в Палаццо Венеция, словно ничего не произошло. Ни усталости, ни расстроенности не было видно на его лице. Он попросил соединить его с Гранди, желая переговорить с ним по телефону, но когда ему сказали, что найти того, невозможно и, вероятно, он уехал в свой загородный дом, Муссолини лишь вежливо попросил чиновника непременно отыскать его попозже.

Около половины десятого Альбини принес ему утреннюю почту, которую дуче просмотрел очень внимательно, уделив особое внимание сообщениям о разрушительных авианалетах на Болонью. Прочитав доклады, он ровным голосом спросил Альбини: «Почему вчера вечером Вы проголосовали за предложение Гранди? Вы же были здесь в качестве гостя, а не члена Великого совета».

Альбини покраснел и невнятно извинился. Казалось, он не просто смутился, но даже и раскаивался за свою позицию в момент голосования. «Возможно, я сделал ошибку, — сказал он, — но никто не может сомневаться в моей преданности Вам, ни теперь, ни впоследствии». Другие также были обеспокоены тем, что они сделали. Скорца позвонил и сказал, что «ночь принесла с собой раздумья» и что они «начали сомневаться в своей правоте».

«Слишком поздно», — загадочно ответил на это Муссолини, хотя эта загадочность была теперь просто механическим приемом. Он попросил Скорца приехать в Палаццо Венеция, и когда секретарь партии появился там, он обнаружил Муссолини в необычайно твердом состоянии духа. С явным безразличием он слушал предложения Скорца насчет того, что надо начать немедленные действия против врагов дуче. В этом нет необходимости, заметил он. Он издаст соответствующие постановления после того, как поговорит с королем. Когда Муссолини принесли письмо Чианетти, писавшего об отводе своего голоса и предлагавшего принять его отставку с поста министра промышленности, он прочел его без видимого удивления и удовольствия, словно он ожидал этого или считал, что и другие мятежники скоро последуют его примеру.