– Слушай, – сказал Агеларре. – Слушай темноту.

Рехильда снова раскрылась ночному лесу, окружавшему ее, и неожиданно услышала: где-то плакал тоненький голосок.

– Кто там? – спросила она.

Агеларре взял ее за плечо и слегка оттолкнул от себя.

– Иди, Рехильда Миллер. Под кучей палой листвы найдешь огонек жизни, готовый угаснуть.

Рехильда доверчиво посмотрела в ночную темноту. И пошла на звук. Она даже не заметила, как Агеларре исчез.

Неожиданно она споткнулась о что-то теплое и мягкое. Плач сменился придушенным визгом. Какое-то существо начало барахтаться под руками Рехильды, отбиваться, лягаться. Острые зубы попытались ее укусить.

Рехильда вскрикнула.

Существо вырвалось и бросилось бежать. И вдруг остановилось, медленно повернулось, наклонило голову.

– Не бойся меня, – сказала Рехильда Миллер.

– Где солдаты? – спросило существо.

Это был ребенок. Девочка лет десяти.

– Не знаю. Они ушли.

– Деревня сгорела?

– Да. Дотла.

– А люди?…

– В деревне никого нет, – сказала Рехильда. – Может быть, остались еще живые, которым удалось бежать, как тебе.

– Но мне вовсе не удалось бежать, – сказала девочка. – Это двое солдат утащили меня в лес, чтобы им не помешали… А потом бросили здесь.

Рехильда осторожно подошла поближе.

– Как тебя зовут, дитя мое?

– Вейде, – сказала девочка. И осмелев спросила: – А вас, госпожа?

– Рехильда Миллер.

Она протянула Вейде руку и крепко сжала детские пальцы. И они пошли по тропинке из леса, к тлеющим развалинам деревни. Когда женщина и девочка выходили из леса, одежда у обеих была в крови.

Разоренное человеческое жилье еще сохраняло тепло людского присутствия. Как не остывшее еще одеяло, где только что спали.

– Значит, он назвался «Агеларре»? – переспросил Иеронимус, улыбаясь уголками губ. – Как он выглядел?

– Рослый. Бледный. Худой. У него большой рот. И глаза как будто глядят в самую душу.

– Он красив?

Женщина смутилась. Она никогда не задумывалась над тем, красив ли господин Агеларре.

– Не знаю… С ним спокойно. Он добрый.

– «Добрый бог для людей», не так ли?

– Если угодно. – Рехильда побледнела, сообразив, что только что призналась в святотатстве. – Вы не записали этого, господин? Я совсем не то хотела сказать.

– Я допрашиваю тебя без нотариуса, – напомнил ей Иеронимус фон Шпейер. – Нас только двое, ты и я. Для того, чтобы твои слова осудили тебя, необходимо по крайней мере наличие двух свидетелей.

Он видел, что эти простые слова успокоили женщину.

Она заговорила снова, более ровным голосом:

– Я хотела сказать, что он… он как отец.

– Он твой любовник?

И снова Рехильда смутилась.

– Я отвечу вам правду, господин.

Иеронимус фон Шпейер повернулся к ней. Она уже привыкла к этому выражению его лица – замкнутому, высокомерному. Оно становилось таким всякий раз, когда Иеронимус фон Шпейер слушал особенно внимательно.

– Вы поверите мне?

– Да, – сказал Мракобес.

– Я не знаю.

В следующий раз Агеларре пришел к Рехильде Миллер ночью. Она спала в доме Николауса Миллера и вдруг открыла глаза. И когда она раскрыла глаза, то увидела его рядом с собой и ничуть не удивилась. Он сидел на краю постели и смотрел на нее. В темноте от его бледного лица исходил слабый свет.

– Идем, – сказал ей Агеларре.

– Куда? – спросила женщина.

– Там чистые луга, там светлые поля, там высокие стога, там черная земля, – сказал Агеларре, – там ходят солнце и луна, там не будешь ты одна…

Потом он встал и вышел. Она пошла за ним, шаг в шаг – прочь из комнаты, прочь из дома, прочь из города – не зная даже, спит или бодрствует. Лишь когда резкий запах теплой крови, исходящий от людей, остался позади, они остановились – посреди поля, где выращивают лен, посреди тончайшей паутины, усыпанной крохотными, нежнейшими голубыми звездочками. И лен, это чудо небесной кружевницы, не пригнулся под их ногами.

Агеларре смотрел на нее и улыбался.

Она никогда не могла понять, был ли он ее возлюбленным. То, что поисходило между ними в странном полусне, несомненно, было изменой. Но было ли это супружеской изменой Николаусу?

Агеларре дал ей драгоценные камни, объяснил, как ими пользоваться, исцеляя человеческую боль. Он ничего не «вкладывал» в нее – просто раскрыл те источники, что всегда таились под смертной оболочкой, и дал им выйти на волю.

Потом заговорил с ней о другом:

– Вот уже несколько десятков лет я ощущаю хрупкость равновесия, установившегося в мире.

– Равновесия? – Женщина была счастлива, ей не хотелось вникать в мысли мужчины.

– Между тем, что церковники называют «злом» и «добром», а я называю «Искусством» и «мракобесием», – настойчиво сказал Агеларре и коснулся ее плеча.