– Ты уходишь?

– Будь ты проклята, Рехильда Миллер, – сказал Агеларре.

Иеронимус проснулся оттого, что Ремедиос трясет его за плечо. Оттолкнул его руку, сел, потер лицо.

– Что случилось?

– Ведьма кричит, – сказал Ремедиос.

Иеронимус прислушался, но ничего не услышал. Однако слуху бывшего солдата поверил, потому встал, машинально подхватил со стола латинскую библию и пошел по коридору, к лестнице, ведущей в подвал.

Ремедиос шел за ним следом, держа горящую свечу в высоко поднятой руке. На ходу Иеронимус спросил:

– Она звала именно меня?

– Она никого не звала, – ответил Ремедиос. – Просто кричала. От страха или боли. Я подумал, что она нуждается в утешении.

– Вероятно, – согласился Иеронимус. – А почему ты сам не зашел к ней?

Ремедиос помолчал, прежде чем честно ответить:

– Я испугался.

Больше Иеронимус ни о чем его не спрашивал.

В камере было пусто.

– Сбежала, – шепнул Ремедиос.

Иеронимус забрал у Ремедиоса свечу и подтолкнул его к выходу.

– Никуда она сбежать отсюда не могла, – сказал Иеронимус. – Не сквозь стену же прошла. Иди спать, Ремедий.

Ремедиос помялся на пороге, а потом дал стрекача.

Иеронимус внимательно осмотрелся по сторонам, поставил свечу на лавку.

– Рехильда, – позвал он.

Женщина выбралась из кучи соломы – под глазами синяки, через все лицо три красных полосы от бича, в волосах сухая трава.

Иеронимус поджал губы, слегка наклонил голову, внимательно рассматривая ее.

– Кто ты? – спросила Рехильда хрипло.

– Иеронимус фон Шпейер, инквизитор.

Она смотрела, широко открыв глаза, как он снимает с себя грубый коричневый плащ, остается в белой рубахе. Годы не прибавили красоты Иеронимусу, но его это не заботило. Он расстелил плащ на полу у ног женщины, неторопливыми, уверенными движениями. Выпрямился, сел на лавку.

Дикий ужас в ее глазах.

– Я пришел забрать твои страхи, – сказал Иеронимус. – Клади их сюда, на плащ.

– А что ты будешь делать с ними? – спросила она.

Иеронимус пожал плечами.

– Спалю в печке, – сказал он.

– А со мной?

Он не ответил.

– То же самое, – сказала Рехильда Миллер. – Спалишь.

– Он приходил к тебе?

Женщина промолчала. Ее начала трясти крупная дрожь, и Иеронимус прикрикнул:

– Успокойся, ты, потаскуха!

Из ее глаз хлынули слезы. Иеронимус брезгливо поморщился – терпеть не мог женских слез.

– Он пришел, но не захотел вызволить меня, – пролепетала Рехильда Миллер. – Он избил меня за то, что я предала его. Это ты заставил меня говорить, ты силой вырвал у меня признание.

– Разве ты говорила не то, что думала? – удивленно спросил Иеронимус.

– Он смеялся надо мной. Он ушел, не простившись.

– Да пошел он в задницу, твой Агеларре, – сказал Иеронимус. – Что тебя так испугало?

– Он проклял меня.

Иеронимус пошевелил ногой свой плащ, расстеленный на полу.

– Блюй, – сказал он. – Ну, давай, выблевывай все страхи, все, что тебя мучает. Все сюда – и я выкину их вон.

Женщина смотрела на монаха, как на сумасшедшего. Она действительно ощутила, как к горлу подступает комок. Иеронимус наблюдал за ней без всякого интереса.

– Тебя ведь тошнит, не так ли? – сказал он.

И не успел он договорить, как ее начало рвать. Прямо на монашеский плащ. Скудной тюремной похлебкой, плохо переваренной рыбой, которую она ела прямо с костями. Потом просто водой. Рехильда давилась и рыдала, а потом устала плакать и постепенно успокоилась. Обтерла лицо.

Иеронимус сидел на лавке все в той же позе.

– Все в порядке? – спросил он как ни в чем не бывало. – Заверни это, не так вонять будет.

Она подчинилась. Она действительно почти успокоилась.

И только когда зловонный сверток исчез в груде соломы, вернулась память и вместе с ней набросился прежний ужас: завтра она умрет.

Но Иеронимус опередил ее.

– Сядь, – велел он.

Она оглянулась по сторонам и села прямо на пол, у его ног.

– Ты плохо слушала отца Якоба, Рехильда Миллер, – сказал Иеронимус. – Трудно винить тебя. Отец Якоб косноязычен, хотя чист душой и, несомненно, является достойным пастырем Оттербахского рудника.

– Избавь меня от проповедей, святоша, – прошептала Рехильда Миллер.

– Я всегда был противником проповедей, – невозмутимо сказал Иеронимус фон Шпейер. – Было сказано Слово, нет смысла передавать его своими словами, которые все равно будут хуже однажды изреченных.

И раскрыл библию.

Начал читать.

Не по-латыни – на своем родном языке. Поначалу Рехильда даже не поняла, что именно он читает. Потом сказала – и ужас ее возрос многократно:

– Это же запрещено!

– Срал я на все, что запрещено, – оборвал ее Иеронимус. – Я хочу, чтобы ты поняла. Если сказанное на латыни слово не трогает тебя, я передам его на языке, который будет тебе понятен.