— Разве я не говорила вам раньше, что ему осталось жить совсем недолго. Он начинает задыхаться от любого незначительного усилия. А если он не умрет в ближайшее время, я найду способ сказать ему о вас. Клянусь вам, я это сделаю, только потерпите. Постарайтесь понять меня. Я возмещу все, чего вы сейчас лишены, возмещу тысячекратно!

Ее полные слез глаза умоляли.

— Пожалуйста, пожалуйста, ради меня, ради вашей любви ко мне, а моей

— к вам, потерпите еще! Это не будет, не может продолжаться долго, и я сделаю все возможное, чтобы скрасить ваше ожидание. И подумайте о богатствах, которые мы скоро получим!

— Все в порядке, мама, — сказал Крис, обнимая ее почти так же, как это делал отец. — Ты просишь не так уж много, особенно, если учесть, что ставка так велика.

— Да, — с готовностью подтвердила мама, — еще немного терпения, немного времени, принесенного в жертву, и все хорошее, привлекательное в этом мире будет вашим.

Что мне оставалось сказать? Как я могла возразить? Мы уже провели здесь больше трех недель, и что значили еще несколько дней или пара недель, или даже еще один месяц?

У края радуги нас ожидал горшок с золотом. Но радуга была из тонкой, как паутина, газовой ткани, а золото весило тонну и от сотворения мира до наших дней руководило людьми во всех их поступках.

Теперь мы знали всю правду.

Мы останемся в этой комнате, пока дедушка не умрет. Однажды ночью, когда я чувствовала себя особенно подавленной, и мне было особенно тоскливо, мне вдруг пришло в голову, что мама всегда знала, что ее отец не из тех, кто способен кому-то что-то простить.

— Но, — сказал вечный оптимист Кристофер, — он может умереть в любой момент. Так всегда бывает при сердечных болезнях. Какой-нибудь кровяной сгусток попадет ему в легкие или в сердце, и бедный дедушка погаснет, как свечка, когда на нее подуешь.

Крис и я теперь часто говорили жестокие и кощунственные вещи, но в сердце это отзывалось болью, и мы знали, что отпускаем неуважительные шуточки, чтобы хоть как-то успокоить свое кровоточащее самолюбие.

— Послушай, — сказал он как-то, — поскольку нам придется пробыть здесь немного дольше, нам надо стремиться занять и себя, и близнецов, придумывать какие-то развлечения. А если мы действительно приложим все наши усилия, Бог знает, мы можем додуматься до чего-нибудь необыкновенного и фантастического.

Когда в вашем распоряжении чердак, до верху забитый всевозможным хламом, и гигантские шкафы, наполненные гнилыми и вонючими, но все-таки роскошными костюмами, вполне естественно, что у вас возникнет желание поставить пьесу. А поскольку когда-нибудь я собиралась выходить на большую сцену, я назначила себя продюсером, режиссером, хореографом и исполнительницей главной женской роли. Крис, конечно, исполнял мужские, а близнецы могли играть какие-нибудь второстепенные.

Но они не хотели участвовать в нашем спектакле. Они хотели быть зрителями, которые сидят, смотрят и аплодируют.

Идея сама по себе не плохая, ведь на самом деле, что за спектакль без зрителей! Жаль, что у них не было денег, чтобы продавать им билеты.

— Назовем это генеральной репетицией, — сказал Крис. — А поскольку ты здесь главная, и, кажется, знаешь все о театре, ты напишешь сценарий.

Ха! Как будто мне был нужен сценарий! Ведь теперь у меня появилась возможность сыграть Скарлетт О'Хара. У нас были обручи для криналинов и туго затягивающиеся корсеты, подходящий костюм для Криса и прекрасные кружевные зонтики с несколькими дырами. Шкафы и сундуки предоставляли большой выбор, и я получила замечательный костюм, целиком извлеченный из одного шкафа, а нижние юбки мы нашли в сундуке.

Я сделала прическу в виде ниспадающих спиральных прядей, а поверх нее надела потерявшую форму старую соломенную шляпу от Легорна, украшенную выцветшими шелковыми цветами и зеленой сатиновой лентой, которая по краям стала коричневой. Мое платье со множеством оборок, одетое поверх железных обручей, было из какой-то тонкой полупрозрачной ткани. По всей видимости, когда-то оно было розовым, но сейчас его цвет было трудно определить.

Ретт Батлер был наряжен в кремовые брюки и коричневый бархатный жакет с жемчужными пуговицами, под ним был сатиновый жакет, ткань которого была украшена поблекшим от времени узором из красных роз.

— Пойдем, Скарлетт, — сказал он мне. — Мы должны бежать из Атланты, пока не пришел Шерман и не поджег город.

Крис привязал веревки, на которые мы повесили одеяла, служившие задником сцены, и наша аудитория из двух человек в нетерпении топала ногами, желая видеть, как горит Атланта. Я проследовала за Реттом на «сцену» и была готова дразнить и говорить колкости, флиртовать и околдовывать, чтобы разжечь в нем огонь, а потом броситься в объятия светловолосого Эшли Уилкса. Я наступила носком своей не по размеру большой и странно выглядящей старой туфли на одну из грязных оборок и свалилась на пол лишенной изящества кучей, из-под которой торчали грязные панталоны, а с них свисали какие-то ветхие шнурки. Аудитория аплодировала мне стоя, посчитав падение запланированным.