— Барт, ты кричал ночью. Мне очень жаль, что нога твоя до сих пор болит.

— Нога у меня вовсе не болит! — заорал я.

Я встал и прохромал на кухню. Там мама кормила Синди. Проклятая Синди. Чтоб она пропала. Эмма поджаривала для меня бекон.

— Только кофе и тост, — рявкнул я. — Вот все, что я буду есть.

Мама вздрогнула, а потом подняла ко мне необычно бледное лицо:

— Барт, пожалуйста, не кричи. Потом, ты ведь не любишь кофе.

— У меня такой возраст, что я могу пить кофе! — рявкнул я в ответ

Я осторожно опустился в папино кресло с подлокотниками. Подошедший папа не попросил меня уступить ему кресло. Он уселся на мой стул, налил до половины в чашку кофе и долил сливок. Дал чашку мне.

— Ненавижу кофе со сливками!

— Как ты можешь быть уверен, если ты не пробовал?

— Знаю.

Я отказался пить испорченный кофе. Малькольм пил только черный кофе — значит, буду пить и я. Все, что я буду есть на завтрак — сухой тост. И, если я хочу стать мудрым, как Малькольм, я не должен намазывать его маслом и земляничным джемом. Потому что может быть несварение. Я должен опасаться несварения.

— Папа, что такое несварение?

— Кое-что такое, чего у тебя не должно быть. Да, трудно быть Малькольмом все время. Папа опустился на колено возле меня и ощупал мою ногу:

— Сегодня дела хуже, чем были вчера, — сказал он и подозрительно прищурился. — Барт, я надеюсь, ты не ползал на больном колене?

— Нет! — проорал я. — Я не сумасшедший! Это простыни. Они протерли мне кожу. Ненавижу хлопковые простыни! Шелковое белье лучше.

Малькольм спал только на шелковом белье.

— Откуда же ты это знаешь? — спросил папа. — У тебя никогда не было шелкового белья.

Он продолжал осматривать колено, вымыв его предварительно. Потом он насыпал на рану какой-то белый порошок и приклеил свежую накладку.

— А теперь давай поговорим серьезно. Я прошу тебя, Барт, обратить внимание на это колено. Неважно, где ты находишься: в доме, в саду или на веранде — не ползай в грязи.

— Это не веранда, а патио. — Я нарочно подчеркнул это, чтобы показать, что он вовсе не такой всезнайка.

— Ну хорошо, патио — тебе от этого легче? Нет. Мне никогда не было легко. Я стал над этим думать. Да, иногда мне бывало хорошо, когда я представлял себя Малькольмом, всесильным, богатым, умным и хитрым. Играть роль Малькольма было легче, приятнее, чем любую другую. Отчего-то я знал, что если я буду играть роль Малькольма, то я и стану таким же — всесильным, почитаемым, любимым.

День тянулся и тянулся. Все только и делали в тот бесконечный день, что следили за мной. Наступили сумерки; должен был прийти папа, и мама прихорашивалась перед его приходом. Эмма готовила обед. Джори был в балетном классе, поэтому я незаметно проскользнул в патио и поспешил в сад.

В сумерках косые тени от лучей солнца становились зловещими. Все бесчисленные ночные существа перешептывались, толклись у меня над головой. Я отмахивался от них. Я бежал к Джону Эмосу. Он сидел у себя в комнате и читал какой-то журнал, который он быстро спрятал, когда я вошел не постучавшись.

— Ты не должен так входить, — сказал он без улыбки, даже не обрадовавшись, что я пришел живой, на двух ногах.

Мне было теперь легко сделать такой же суровый вид, как у Малькольма, и напугать его:

— Это ты давал Эпплу еду и питье, пока я болел?

— Нет, конечно, — охотно отозвался он. — Это все твоя бабушка. Я же предупреждал тебя о женщинах: им никогда нельзя верить. И Коррин Фоксворт ничуть не лучше всех других женщин, которые заманивают мужчин, делают их рабами.

— Это имя бабушки — Коррин Фоксворт?

— Конечно, я же тебе говорил. Она дочь Малькольма. Он назвал ее в честь матери, но не потому что любил мать, а чтобы ему это имя напоминало о коварстве женщин. Он знал, что и собственная дочь предаст его — хотя он любил ее, слишком любил, по моему мнению. Мне порядком надоели разговоры о чарах женщин, о том, как они «заманивают».

— Почему ты не сделаешь себе хорошие зубы? — строго спросил я.

Мне не нравилось, как он свистит и пришепетывает при разговоре.

— Молодец! Ты начинаешь разговаривать, как Малькольм. Болезнь пошла тебе на пользу, как и ему всегда. Теперь слушай внимательно, Барт. Коррин — твоя настоящая бабушка, и она же была женой твоего родного отца. Она была любимой дочерью Малькольма, но однажды она так согрешила, что ее ждет суровое наказание.

— Наказание?

— Да, суровое наказание. Но ты не должен показывать, что переменил свое отношение к ней. Делай вид, что любишь ее, хочешь ее видеть. Тогда она станет уязвимой для нас.

Я знал, что значит «уязвимой». Это одно из тех взрослых слов, что мне надлежало выучить. Слабый. Плохо быть слабым. Джон Эмос сходил за своей Библией и положил мою руку на ее изношенную черную обложку, всю в трещинах.

— Это собственная Библия Малькольма, — сказал он. — Он сам завещал ее мне… хотя мог бы завещать гораздо больше…