Он вытаскивал нарядные вечерние платья, отделанные кружевом, большой веер из изогнутых страусиных перьев и швырял все это на пол.

— Да, Оливия, она была первой красавицей каждого бала. Там она шлифовала свои чары.

Он направился к позолоченному туалетному столу в глубине алькова. Все это тщеславие запечатлелось в зеркалах. Как будто во сне, он взял с туалетного стола гребешок для волос в серебряной оправе и расческу.

— Эта комната стоила целое состояние. Мой отец потакал всем ее капризам. В ней царил необузданный дух свободы. — Он остановился и произнес: — Коррин, — словно имя матери могло отвести ее чары от стен, погруженных в сон.

По его взгляду я поняла, что он снова увидел ее, идущую по толстому розовато-лиловому ковру, а за ней волочился длинный шлейф ее платья. Я представила, что она, конечно, была безумно красива.

— Отчего она умерла?

Он никогда не раскрывал подробностей из ее жизни в наших беседах, хотя я, в свою очередь, подробно рассказала ему о смерти матери. Я полагала, что ее смерть была так трагична и печальна, что он не мог об этом спокойно рассуждать.

— Она не умерла, — бросил Малькольм сердито. — Здесь, во всяком случае. Может быть, ее сгубила тоска. Тоска от того, что все твои желания сбываются, тоска от того, что дана полная свобода твоим инстинктам.

— Что это значит, она здесь не умирала? — спросила я.

Он обернулся ко мне и направился к двери, как будто выходя из комнаты.

— Малькольм, я не могу быть твоей женой и не знать ничего о твоем прошлом, не знать того, что известно всем людям вокруг.

— Она сбежала, — произнес он, не оборачиваясь лицом ко мне.

Затем он обернулся.

— Она сбежала с другим мужчиной, когда мне едва исполнилось пять лет, — он словно выплевывал слова изо рта.

— Сбежала?

Это известие повергло меня в ярость. Он подошел и сел со мною рядом на кровати.

— Она делала все, что ей заблагорассудится, когда заблагорассудится и как ей заблагорассудится. Для нее все переставало существовать, кроме собственных удовольствий. Боже мой, Оливия, тебе известны такие женщины — капризные, взбалмошные, самовлюбленные, так не похожие на тебя. Они флиртуют, изменяют мужчинам, словам, им ни в чем нельзя доверять, — добавил он, и я тотчас покраснела.

Вдруг что-то незнакомое появилось в его взгляде. Он подмигнул, словно стараясь в чем-то себя убедить. Когда он вновь взглянул на меня, то лицо у него приняло новое выражение. Он еще обнимал руками мои плечи, только хватка его стала более жесткой и даже болезненной. Я попыталась освободиться от его объятий, но он лишь все крепче сжимал меня.

Я не могла освободиться от него. Взгляд его стал гипнотическим. И вновь на губах его заиграла улыбка, но скорее безумная, как мне казалось. Пальцы его расслабились, он стал гладить мои груди, а затем грубо надавил на них.

— Да, она бросила меня, — прошептал он. — Оставила мне лишь воспоминания о своих объятиях, поцелуях, нежном аромате духов и прекрасном теле, — добавил он, вдыхая воздух и закрывая глаза.

Пальцы его лихорадочно блуждали по моему телу, казалось, помимо его воли, а затем принялись расстегивать пуговицы моей блузки. Прикоснувшись губами к моей шее, он прошептал:

— Бросила меня в этой комнате, в вечном ожидании и осязании ее.

Он грубо сорвал мою блузку. От испуга я лишилась дара речи. Я даже затаила дыхание.

— Имя ее эхом отзывается во всем доме — Коррин, Коррин.

Рука его скользнула по моему телу, стаскивая юбку. Я почувствовала лишь, что она соскользнула с моего тела. Его руки неистово трепали мое тело, стаскивая, сбрасывая нижнее белье и грубо раздевая меня.

— Коррин. Я ненавидел ее; я любил ее. Но ты ведь хотела узнать о моей матери. Хотела узнать о матери, — презрительно добавил он.

Он выпрямился и принялся расстегивать штаны. В изумлении я наблюдала за его приближением — не любящего супруга, а безумца, утонувшего в запутанных рассуждениях, эмоциях, движимого не влечением и желанием, а страстью и ненавистью.

Я подняла руки вверх, но он развел их в стороны и прижал меня к кровати.

— Моя мать. Ты не похожа на нее. Ты никогда не станешь такой. Ты никогда не бросишь наших детей, ведь так, Оливия? Ты не сделаешь этого?

Я покачала головой, и в то же мгновение он грубо обхватил мои плечи. Я хотела любить и нежно ласкать его, но, увидев его переполненное злобой лицо и глаза, горящие от ярости, я смогла лишь прикрыть свои глаза и откинуться назад.

— Пожалуйста, Малькольм, — взмолилась я, — не надо так. Не будь похожим на мать. Я не буду такой, как она. Я буду любить тебя и наших детей.

Но он не слышал меня. Он наступал снова и снова, неистово входя в меня. Я хотела закричать, но боялась вызвать его гнев, и меня беспокоило, что крик мой услышат слуги. Поэтому я лишь закусила губу.

Наконец, его гнев вышел в меня. Он разливался таким горячим потоком, что я испугалась, что он ошпарит меня. Наконец, его толчки прекратились, он насытился. Застонав, он уткнулся лицом в мою грудь. Я почувствовала, что тело его вздрогнуло и обмякло.