Французы невольно рассмеялись, слыша столь оригинальное суждение.

— Чем же кончилось дело? — продолжал граф.

— Дело кончилось тем, что сегодня утром в миссию прибыл отец Серафим, и с ним вместе приехал кто-то другой, тщательно укутанный широким плащом.

— А-а! Кто же этот незнакомец?

— Предлагаю вам догадаться.

— Назовите его лучше сразу.

— Хорошо, но только приготовьтесь услышать нечто невероятное. Гость этот не кто иной как дон Себастьян Гверреро.

— Генерал Гверреро! — вскричал граф, вскакивая со своего места.

— Успокойтесь, пожалуйста, я не сказал вам «генерал Гверреро», а только — дон Себастьян Гверреро.

— Шутки в сторону, дон Корнелио, будем говорить серьезно. То, что вы мне сказали, очень важно.

— Я и так говорю вполне серьезно, дон Луи, сейчас генерал является просто частным лицом. У нас он живет как отец доньи Анжелы, а не как губернатор Соноры.

— Я начинаю понимать, — ответил граф, возбужденно шагая взад и вперед по хижине, — чем же кончилось свидание отца с дочерью? Не бойтесь говорить со мной откровенно. Я сумею совладать с собой.

— Все, слава Богу, обошлось благополучно.

— ???

— Я посоветовал донье Анжеле не принимать отца, пока вы не вернетесь в лагерь.

— И у нее хватило на это мужества? — спросил граф, останавливаясь перед доном Корнелио и пристально глядя на него.

— Да, она послушалась моего совета.

— Спасибо, друг! Значит, отец Серафим и генерал…

— Ждут вашего приезда. Для них построили особую хижину. Несмотря на это, за ними учинен такой надзор, что мне известно каждое их слово.

— Вы поступили очень хорошо, я имею лишний случай убедиться в вашем благоразумии и предусмотрительности.

Дон Корнелио покраснел, как молодая девушка, и скромно опустил глаза.

— Что вы намерены предпринять? — спросил Валентин у графа.

— Я хочу предоставить донье Анжеле полную свободу. Дорогой дон Корнелио, сообщите ей о моем приезде и проведите к ней ее отца и миссионера. Ступайте, я пойду следом за вами.

Испанец тотчас же удалился, чтобы исполнить полученное приказание.

— Когда ты предполагаешь двинуться в поход? — спросил Валентин, оставшись наедине с графом.

— Через два дня.

— Куда же именно?

— В Магдалену.

— Отлично! А теперь позволь мне с Курумиллой на время отлучиться.

— Как! Ты хочешь меня покинуть? — печально воскликнул граф.

Охотник улыбнулся.

— Ты ошибаешься, брат, — ответил он, — мы с вождем пока здесь не нужны. Мы отправимся на разведку и постараемся рассеять все предубеждения против французского имени, которые теперь так старательно распространяются.

— Я не решался просить тебя об этой услуге, но ты добровольно хочешь взять на себя эту обязанность, и я могу только быть тебе признательным. Ступай, брат, и действуй по собственному усмотрению.

— Итак, до свидания, я сейчас же отправлюсь в путь.

— Даже не отдыхая?

— Ты отлично знаешь, что я нисколько не устал. Мужайся, мы снова встретимся в Магдалене.

Друзья обнялись на прощание и вышли из шалаша.

Обменявшись последним рукопожатием, они разошлись в разные стороны: Валентин направо, а граф налево.

Штаб-квартира охранялась караулом из десяти человек.

У входа в церковь, где на время поселился граф, прохаживался часовой с ружьем на плече.

Приближаясь к своему жилищу, граф заметил дона Корнелио в сопровождении двух гостей, один из которых был одет в костюм духовного лица. Все трое стояли в ожидании.

Граф прибавил шагу. Ни разу не видав отца Серафима, он, однако, сразу узнал его по приметам, сообщенным ему Валентином.

Это был человек с кротким взглядом, с тонкими и выразительными чертами умного и симпатичного лица — таким знают его читатели из наших предыдущих сочинений. В общем, изменился он мало, хотя апостольское служение в Америке достается нелегко. На долю миссионеров, действительно достойных этого имени, выпадает столько работы, что они вправе считать каждый год своего служения за три. Несмотря на свои тридцать лет отец Серафим казался преждевременно состарившимся человеком — участь, которая нередко выпадает на долю людей, беззаветно отдающихся работе на пользу ближнего. Стан нашего проповедника сгорбился, виски подернулись сединой, на лбу пролегли две глубокие морщины. Но взор его горел прежним огнем, из чего можно было заключить, что достойный пастырь нисколько не утратил своей духовной бодрости.

Все трое вежливо раскланялись. Граф и миссионер, окинув друг друга пристальным взглядом, молча обменялись дружеским рукопожатием. Они поняли друг друга.

— Добро пожаловать, мсье, — обратился граф к генералу,

— признаюсь, я несколько удивлен тем доверием, которое вы проявляете к людям, заслужившим от вас звание дерзких разбойников.

— Сеньор, — ответил генерал, — каждый человек имеет определенные права, они должны уважаться всеми.

— Но вы отнимаете их у людей, поставленных вами вне общества и вне общего для всех закона гуманности, — сухо отрезал дон Луи.