В продолжение моей сорокалетней жизни я, быть может, открыл двадцать золотых россыпей, но ни одной из них не воспользовался. Я вполне оправдал назначение гамбусино, дарованное мне при рождении Богом. Шакал следует за львом, так за гамбусино идут следом золотоискатели и алчно накидываются на богатства, открытые первыми. Следовательно, если я вам скажу, что я беден, то это будет лишнее: вы это сами знаете.

Едва исполнилось мне десять лет, как я сделался уже товарищем отца моего в поисках его по саваннам. Ах! эта жизнь имеет много очарования; но жители городов не способны понять ее; да и в самом деле, как представить себе эти наслаждения, в которых нельзя отдать себе отчета; между тем они несравненно превышают пустые удовольствия, изобретенные утонченным светом. Несмотря на то, что я испытал много невзгод, но если б сейчас мне предложили начать вновь жизнь и избрать себе поприще, то, не долго думая, я сделался бы гамбусино.

– Сказанное вами – истинная правда, – отвечал задумчиво Валентин, – я знавал много гамбусино и жил долго между ними – все говорили то же самое.

– В начале тысяча восемьсот сорок восьмого года мы находились с отцом в Сан-Франциско. Я был уже тогда мужчиной: мне было двадцать два года. Помните, сеньор, чудесное открытие калифорнийских россыпей? Оно произвело волнение в целом свете и в скором времени еще более увеличилось благодаря баснословным рассказам некоторых счастливцев золотоискателей, которые покинули край бедняками, а возвратились богачами. Это было исступление, безумие! Со всех концов земного шара стекались переселенцы, гонимые злым роком в эту неисследованную страну, едва обозначенную на карте. Эти люди покинули все, забыли все: родной очаг, семейства, друзей и, сгорая алчностью, тысячами бросались на россыпи, восклицая: золото! золото!

Они имели только образ человека, но на самом деле были хищные звери, сумасшедшие в припадке: в сердце их горела одна страсть и самая низкая – корыстолюбие!

Тогда эта страна, столь мирная в продолжение многих веков, вдруг превратилась в поле битвы, благодаря нахлынувшей голодной толпе. Право сильного было в полном своем господстве: ножи, кинжалы и яд – воцарились. Каждая йота этого проклятого золота добывалась ценою крови.

Мы знавали с отцом многих золотопромышленников, которые пали жертвой этих злодеев. Но мы сохранили в тайне наши открытия и были только грустными зрителями лихорадочной мании к золоту, оплакивая не только преступления, которые совершались на наших глазах, но и с ужасом взирали на то будущее зло, которое причинит вывоз из Калифорнии этих несметных богатств. Принужденные по некоторым причинам, которые я уже забыл, провести какое-то время в Сан-Франциско, мы занимались с отцом охотой на медведей, которых в этой местности было очень много, или рыбной ловлей то на реке Сокраменто, то на Рио-Иоакине. Избегая по возможности неприятной встречи с золотоискателями, мы выстроили хижину на берегу Сокраменто. Поневоле – с целью только достать необходимые вещи, как то порох, пули и пр., – мы отваживались пробираться в новый Сан-Франциско, созданный как бы волшебством на месте стоянки пришельцев. Извините, сеньоры, что вам рассказываю все это так подробно, но вы скоро убедитесь, что это необходимо для полного понятия дальнейших приключений.

– Продолжайте ваши воспоминания, сеньор, – сказал Валентин. – В вашем рассказе всякая подробность интересна. Да и спешить ни к чему: сон нас покинул, и если даже ваш рассказ будет продолжаться несколько часов, то все-таки мы будем его слушать с большим вниманием.

– Очень вам благодарен, сеньоры; я продолжаю. Однажды вечером в субботу, этот день запечатлелся в памяти моей, отец отправился в Сан-Франциско с целью пополнить запас пороха и пуль, который почти весь истощился, и купить необходимую нам одежду. Я же, по обыкновению, отправился на охоту.

Преследуя громадного медведя, уже раненного мною, я незаметно удалялся от хижины гораздо дальше, чем намеревался, когда наконец мне удалось добыть зверя; солнце уже было на закате; я содрал кожу с медведя, отнял лапы, заднюю часть и, покинув остатки на произвол судьбы, пустился в обратный путь.

Несмотря на тяжелую ношу, я шел скорым шагом, боясь, чтобы долгое отсутствие мое не встревожило отца, но все-таки не достиг хижины ранее, как к девяти часам. Ночь была темная. Грозные тучи скользили по небу; ветер жалобно завывал между деревьями. Все предвещало одну из тех ужасных гроз, известных под именем cordonazos, столь частых в этой местности. В хижине не видно было света, чему, впрочем, я и не придал никакого значения, предполагая, что отец лег спать, устав ожидать меня. Войдя в хижину и сбросив с себя дичь, я стал искать огниво, как вдруг услышал подле себя слабый голос:

– Это ты, Хосе? Это был голос отца.

Холодный пот выступил у меня на лбу; дрожь пробежала по всему телу; кровь застыла в жилах: я предчувствовал несчастие.

– Это я, – был ответ мой отцу.

– Ах, отчего не вернулся ты часом ранее, – пролепетал он голосом, слабеющим все более и более.

В одну минуту я высек огня и зажег факел. Тогда ужасное зрелище представилось глазам моим.

Отец лежал распростертым на полу. Как я узнал после, он употреблял все силы, чтобы добраться до кровати, но это ему не удалось. Лицо его было багрово; две раны, из которых одна была сделана из огнестрельного оружия, зияли на груди. Мало того, он был оскальпирован. Кровь ручьем лилась из ран и образовала целую лужу вокруг тела.

– Боже, – воскликнул я, падая перед отцом на колени. Тщетно старался я подать ему помощь: все средства истощил, но кровь все не останавливалась.

– Оставь меня, – сказал отец, – я чувствую, что смерть моя неизбежна: спасти меня невозможно; благодарю только Бога, что я дожил до твоего возвращения.

– Нет, вы не умрете, – воскликнул я рыдая.

– Ты обманываешь себя несбыточными надеждами, дитя мое: через полчаса я буду мертв; но если ты выслушаешь меня, то смерть моя по крайней мере может быть отомщена.

– Говорите, – сказал я глухим голосом, утирая слезы. – Вы будете отомщены, клянусь в том честью, любовью к вам и всем, что есть священного на свете, если это обещание может только усладить последние минуты ваши.

– Хорошо, дитя мое, – сказал он, – я завещаю тебе это. – Тогда, несмотря на страдания, он повернулся в мою сторону и с мрачной улыбкой на бледных губах твердым голосом, в котором звучала злоба и жажда мести, начал рассказ свой. Вот что сообщил он мне.

Отец мой, как я вам говорил уже, сеньор, отправился около шести часов утра в Сан-Франциско с намерением возвратиться пораньше домой, чтобы успеть все убрать и приготовить ужин к моему возвращению. Он употребил очень мало времени на покупки и собрался уже покинуть город, как случайно встретился с одним из своих близких друзей, с которым он давно не видался. Это был наш близкий родственник, владетель в Козале богатых серебряных рудников. Он прибыл в Калифорнию с целью изучить все способы, которые употребляют североамериканцы, для добытая руды, и если они окажутся практичными, то применить их у себя в рудниках.