А пир с каждой минутой становился все мрачней и мрачней. Гостям казалось, что они пируют под нависшею свинцовою крышей, которая тяготит их головы.

Тем временем в залу вошел новый гость.

— Это пан Суханец, — воскликнул князь, увидев его. — От брата Богуслава! Верно, с письмами?

Вновь прибывший отвесил низкий поклон.

— Так точно, ясновельможный князь! Я прямо с Подляшья.

— Дай же мне письма, а сам садись за стол. Прошу прощенья, дорогие гости, хоть мы и на пиру сидим, я все же прочту письма, тут могут быть новости, которыми я бы хотел поделиться с вами. Пан дворецкий, не забудьте дорогого посланца.

С этими словами князь взял у Суханца пачку писем и торопливо вскрыл первое из них.

Гости с любопытством уставились на князя, силясь по выражению его лица отгадать содержание письма. Но, видно, письмо не принесло ничего хорошего, так как лицо князя побагровело и глаза сверкнули диким гневом.

— Дорогие гости! — сказал гетман. — Князь Богуслав пишет, что те, кто предпочел составить конфедерацию, вместо того, чтобы идти на врага под Вильно, разоряют теперь на Подляшье мои поместья. С бабами в деревнях легче воевать! Хороши рыцари, нечего сказать. Но не уйти им от возмездия!

Затем он взял второе письмо и едва только пробежал его глазами, как лицо его прояснилось улыбкою торжества и радости.

— Серадзское воеводство покорилось шведам, — воскликнул он, — и вслед за Великой Польшей приняло покровительство Карла Густава!

Через минуту снова:

— Вот последняя почта! Наша победа! Ян Казимир разбит под Видавой и Жарновом [122] ! Войско оставляет его! Сам он бежит в Краков, шведы его преследуют! Брат пишет, что Краков тоже должен пасть!

— Порадуемся же друзья! — странным голосом сказал Шанецкий.

— Да, да, порадуемся! — повторил гетман, не заметив, каким голосом произнес эти слова Шанецкий.

Он был вне себя от радости, лицо его в минуту словно помолодело, глаза заблестели; дрожащими от счастья руками взломал он печать на последнем письме, посмотрел, весь просиял, как солнце, и крикнул:

— Варшава взята! Да здравствует Карл Густав!

И тут только заметил, что на гостей эти вести произвели совсем не такое впечатление, как на него самого. Все сидели в молчании, неуверенно поглядывая друг на друга. Одни нахмурились, другие закрыли руками лица. Даже придворные гетмана, даже люди слабые духом, не смели разделить радости князя при известии о том, что Варшава пала, что неминуемо падет и Краков и что воеводства одно за другим отрекаются от законного своего господина и предаются врагу. Было нечто чудовищное в этом удовлетворении, с каким предводитель половины войск Речи Посполитой и один из высших ее сенаторов сообщал о ее поражениях. Князь понял, что надо смягчить впечатление.

— Друзья мои, — сказал он, — я бы первый плакал вместе с вами, когда бы речь шла об уроне для Речи Посполитой; но Речь Посполитая не несет урона, она лишь меняет своего господина. Вместо неудачливого Яна Казимира у нее будет великий и счастливый воитель. Я вижу уже, что кончены все войны и разбиты все враги.

— Ты прав, ясновельможный князь! — произнес Шанецкий. — Точь-в-точь такие слова говорили Радзеёвский и Опалинский под Уйстем. Порадуемся, друзья! На погибель Яну Казимиру!

С этими словами Шанецкий с шумом отодвинул кресло, встал и вышел вон.

— Вин, самых лучших, какие только есть в погребах! — крикнул князь.

Дворецкий бросился исполнять приказ. Зала зашумела, как улей. Когда прошло первое впечатление, шляхта стала обсуждать вести, спорить. Суханца расспрашивали о положении на Подляшье и в соседней Мазовии, которую уже заняли шведы.

Через минуту в залу вкатили смоленые бочонки и стали выбивать гвозди. Все повеселели, глаза разгорались оживлением.

Все чаще раздавались голоса:

— Все пропало! Ничего не поделаешь!

— Может, оно и к лучшему! Надо примириться с судьбой!

— Князь не даст нас в обиду!

— Нам лучше, чем прочим!

— Да здравствует Януш Радзивилл, воевода наш, гетман и князь!

— Великий князь литовский! — снова крикнул Южиц. Однако на этот раз ему ответили ни молчанием, ни смехом; напротив, несколько десятков охриплых глоток рявкнули хором:

— Желаем ему этого от всего сердца и от всей души! Да здравствует наш князь! Пусть правит нами!

Магнат встал, лицо его было красным, как пурпур.

— Спасибо вам, братья! — сказал он важно.

От пылающих светильников и дыхания людей в зале стало душно, как в бане.

Панна Александра перегнулась за спиной Кмицица и сказала россиенскому мечнику.

— Голова у меня кружится, уйдем отсюда.

Лицо ее было бледно, на лбу блестели капли пота.

Но россиенский мечник бросил беспокойный взгляд на гетмана, опасаясь, как бы уход не вменили ему в вину. На поле боя это был отважный солдат, но Радзивилла он боялся пуще огня.

А тут гетман, как назло, воскликнул: