Шрифт:
— Успокойся! — сказал король.
— Когда б хотел я, государь, ради своих дел службу оставить, о защите королевского величия и Речи Посполитой забыл, стыдно было бы мне просить тебя; но тут ведь все вместе сошлось. Приспела пора шведов бить? Так я ничего другого и делать не буду! Приспела пора изменника преследовать? Так я его до самой Лифляндии, до Курляндии буду преследовать, а коль укроется он у московитов или даже за морем, в Швеции, и туда пойду за ним!
— Пришли вести, будто Богуслав вот-вот двинется с Карлом из Эльблонга.
— Так я пойду навстречу им!
— Это с таким-то отрядом? Да они шапками тебя закидают.
— У Хованского восемьдесят тысяч было, да не закидал.
— Все верное войско с паном Чарнецким. Они на пана Чарнецкого ante omnia [64] ударят!
— Вот я к пану Чарнецкому и пойду. Раз такое дело, ему спешно надо помощь послать.
— К пану Чарнецкому ты пойдешь, а вот в Тауроги с такой горстью людей не пробьешься. Все замки в Жмуди князь воевода отдал врагу, всюду шведские гарнизоны стоят, а Тауроги, сдается, на самой прусской границе, неподалеку от Тильзита.
64
Прежде всего (лат.).
— На самой границе, государь, но на нашей стороне, а от Тильзита в четырех милях. Отчего же не дойти? Дойду и людей не потеряю, мало того, по дороге набежит ко мне тьма храбрецов. Ты и то, государь, прими во внимание, что повсюду, где только я покажусь, все люди окрест будут садиться на конь, вставать на шведов. Я первый подниму Жмудь, коль никто другой этого не сделает. Как не доехать, когда весь край что котел кипит. Я уже привык в самое пекло лезть.
— Ты и про то не подумал, что татары, может статься, откажутся идти с тобой в такую даль?
— Ну-ка! Попробуй у меня откажись! — говорил Кмициц, сжимая зубы при одной мысли об этом. — Четыре сотни, что ли, их там, так все четыре прикажу вздернуть! Деревьев хватит! Попробуй только у меня взбунтуйся!
— Ендрек! — воскликнул король и, развеселясь, стал надувать губы. — Клянусь богом, не сыскать мне лучше пастыря для этих овечек! Бери их и веди, куда тебе вздумается!
— Спасибо, государь, добрый отец мой! — сказал рыцарь, обнимая колени короля.
— Когда ты хочешь ехать? — спросил Ян Казимир.
— Господи, да завтра же!
— Может статься, Акба-Улан не захочет, скажет, кони в пути притомились?
— Так я велю привязать его к моему седлу на аркане, и пешком он пойдет, коль коня ему жалко.
— Вижу я, ты с ними справишься. Но покуда можно, ты с ними ладь. Ну, Ендрек, поздно уж, но завтра я хочу еще тебя повидать. А покуда возьми вот этот перстень, скажи моей приверженке, что король тебе его дал и повелел ей всей душой любить верного своего слугу и защитника.
— Коль суждено мне погибнуть, — со слезами на глазах говорил молодой рыцарь, — дай бог за тебя голову сложить, государь!
Было уже поздно, и король удалился в покои, а Кмициц пошел к себе на квартиру готовиться в дорогу да подумать о том, с чего же начать, куда первым делом направить свой путь.
Вспомнил пан Анджей слова Харлампа, который уверял, что, если в Таурогах нет Богуслава, Оленьке лучше всего там оставаться: Тауроги лежат на самой границе, и в случае нужды оттуда легко бежать в Тильзит и укрыться под крыло курфюрста. Бросили шведы в беде князя виленского воеводу, авось вдову его не оставят, и если Оленька останется под ее покровительством, ничего худого с девушкой не может случиться. А в Курляндию они уедут — так и того лучше.
— Да и я со своими татарами не могу в Курляндию ехать, — рассудил пан Анджей, — ведь это уж другое государство.
Ходил он взад и вперед и обдумывал свой замысел. Время текло час за часом, а он и не вспомнил об отдыхе, и так воодушевила его мысль о новом походе, что хоть утром он был еще слаб, чувствовал, однако, теперь, что силы к нему возвращаются и готов он хоть сейчас садиться в седло.
Слуги кончили вязать торока и собрались идти спать, когда кто-то вдруг стал скрестись в дверь.
— Кто там? — крикнул Кмициц. Затем приказал слуге: — Ступай погляди!
Тот вышел, поговорил с кем-то за дверью и тут же вернулся.
— Какой-то солдат немедленно хочет видеть тебя, Пан полковник. Говорит, Сорокой звать его.
— Впусти его, да мигом! — крикнул Кмициц.
И, не ожидая, пока слуга выполнит приказ, сам бросился к двери.
— Здорово, милый мой Сорока, здорово!
Войдя в покой, Сорока первым делом хотел в ноги упасть своему полковнику, потому что был он ему скорее другом, верным и сердцем преданным слугою; но победила солдатская дисциплина, вытянулся Сорока в струнку и сказал: