Напротив, Баська показалась Кетлингу очаровательной. Очень хороша она была с льняной своей прядкой, падающей на брови; кожа, утратив румянец, стала после болезни подобна лепестку белой розы. Нынче, однако, личико ее слегка разрумянилось от радости и ноздри раздувались. Она казалась совсем юной, почти подросток — на первый взгляд лет этак на десять моложе Кшиси.

Но под действием ее красоты чуткий Кетлинг стал с еще большей нежностью думать о жене, ощущая себя виноватым перед нею.

Женщины поведали друг другу все, что за столь короткий срок можно было поведать, и теперь вся компания, усевшись у Басиного ложа, предалась воспоминаниям о давних временах. Но разговор как-то не клеился, материя была щекотливая: из-за прежних конфиденций Михала с Кшисей и его былого равнодушия к обожаемой ныне Басе, и всякого рода обещаний, и всякого рода печалей. Время, проведенное в доме Кетлинга, сохранило очарование и оставило по себе благодарную память, но говорить о том было как-то неловко.

Вскорости Кетлинг переменил разговор.

— Чуть было не забыл, — сказал он, — мы по дороге заехали к супругам Скшетуским, они две недели не отпускали нас и так принимали, что и на небесах, кажется, лучше не бывает.

— Боже милостивый, как поживают Скшетуские? — вскричал Заглоба. — Вы и его самого дома застали?

— Застали, он на побывку с тремя старшими сынами от пана гетмана приехал, они в войске там служат.

— Скшетуских я со времени нашей свадьбы не встречал, — сказал маленький рыцарь. — Стоял он с хоругвью в Диком Поле, и сыны с ним вместе были, да как-то не пришлось свидеться.

— Там чрезвычайно скучают по вашей милости! — сказал Кетлинг, оборотясь к Заглобе.

— А уж я-то как скучаю! — ответил старый шляхтич. — Вот ведь какое дело: тут сижу — по ним тоскую, туда поеду — по этой вот касаточке сохну… Такова уж жизнь человеческая, не в одно, так в другое ухо дует… А горше всех сироте — было б свое, к чужому не прикипел бы.

— Тебя, сударь, и родные дети больше нас не могли бы любить, — сказала Бася.

Заглоба обрадовался, отбросил печальные мысли и тотчас обрел обычную свою жизнерадостность; посопев, он изрек:

— Ну и глуп же я был тогда у Кетлинга, и Кшиську, и Баську вам сосватал, а о себе и не подумал! Было еще время… А признайтесь-ка, — оборотился он к женщинам, — вы обе небось меня бы предпочли.

— Само собой! — вскричала Бася.

— Елешка Скшетуская тоже в свое время меня бы выбрала. Ха! Что поделаешь. Вот это, я понимаю, женщина степенная, не бродяжка какая-нибудь, что татарам зубы вышибает! Здорова ли она?

— Здорова, да только озабочена немного, у них двое средних из школы в Лукове в войско бежали, — ответил Кетлинг. — Скшетуский, тот рад-радешенек, что в подростках этакая удаль, но мать есть мать!

— А много ли там детей? — со вздохом спросила Бася.

— Мальчиков двенадцать, а теперь пошел прекрасный пол, — ответил Кетлинг.

— Над домом этим благословенье божье! — заметил Заглоба. — Я их всех, что твой пеликан, собственной плотью вскормил… Ужо средним-то уши надеру! Коли приспичило им бежать, пускай бы сюда, к Михалу, бежали… Стойте-ка, это, должно, Михалек с Яськом тягу дали? Их там тьма-тьмущая, сам отец имена путал. А ворон на полмили окрест не увидишь, всех, шельмецы, из охотничьих ружей перебили. Да, другой такой женщины в мире не сыщешь! Я ей, бывало, скажу: «Елешка! Сорванцы у меня подросли, нового бы надобно!» Фыркнет она на меня, а к сроку — нате вам, готово! Вообразите, до чего дело дошло: не может, к примеру, какая-нибудь баба в округе разродиться, тут же к Елешке — одолжите мол, одежку, и, богом клянусь, помогало!..

Все подивились, замолкли даже, и тут молчание нарушил вдруг маленький рыцарь:

— Слышишь, Баська?

— Не надо, молчи! — ответила Бася.

Но Володыёвскому пришли в голову разные хитрые мысли, как бы это разом двух зайцев убить, и он заговорил, как бы невзначай, и о чем-то самом что ни есть обыкновенном:

— Ей-богу, стоило бы навестить Скшетуских! Его, правда, не будет, он к гетману направится, но она-то женщина рассудительная, не в ее привычках судьбу искушать, дома, стало быть, останется.

Тут он поворотился к Кшисе:

— Весна близится, пора прекрасная. Нынче Баське рано еще, но чуть позднее я бы, право, не стал противиться, из дружеского хотя бы долга. Заглоба вас обеих туда бы отвез, а осенью, когда тут успокоится, и я бы вослед за вами двинулся…

— Превосходная мысль! — вскричал Заглоба. — Я все равно должен туда ехать, сколько можно черной неблагодарностью им платить. Фу-ты, стыд какой, словно и забыл вовсе, что они существуют на свете!

— Что скажешь, сударыня? — спросил Володыёвский, пристально глядя Кшисе в глаза.

Но та неожиданно ответила с обычным своим спокойствием:

— Я бы и рада, да невозможно это, я в Каменце с мужем останусь, ни за что его не брошу.

— Боже, что я слышу! — вскричал Володыёвский. — Ты, сударыня, в крепости хочешь остаться, а она без сомнения осаждена будет, и при том не знающим милости врагом. Добро бы еще с политичным каким неприятелем война предстояла, но тут-то ведь с варварами будем дело иметь. Ты, сударыня, знаешь ли, что такое завоеванный город? Что такое турецкий или татарский плен? Просто ушам своим не верю!