— Он себя покажет! — вскричал старый вояка, — смотри со вниманием, смотри, как он ударит! Не бойся!

Труба дрожала в руках у Баси. В поле не стреляли уже ни из луков, ни из ружей, так что она не слишком боялась за жизнь Михала, но задор, любопытство, беспокойство овладели всем ее существом. Душа и сердце покинули ее в этот миг и полетели мужу вослед. Грудь ее вздымалась, яркий румянец залил лицо. Стремительно перегнувшись через зубцы — так что Заглоба вынужден был схватить ее, чтобы она не упала в ров, — Бася крикнула:

— Двое мчатся на Михала!

— Двумя меньше станет! — ответил Заглоба.

В самом деле, двое рослых спаги вынеслись навстречу маленькому рыцарю. Судя по его одежде, они поняли, что лицо он значительное, а при виде маленькой фигурки решили, что сумеют снискать дешевую славу. Глупцы! Они мчались навстречу неминуемой своей гибели. Маленький рыцарь даже коня не сдержал, поравнявшись с ними поодаль от остальных всадников, лишь мимолетно отвесил им два удара, легчайшие, казалось бы, как шлепки, какие мать мимолетно отвешивает детям, но те повалились на землю и, впившись в нее ногтями, задергались, как две рыси, которых одновременно настигли смертельные стрелы.

А маленький рыцарь помчался дальше к всадникам, кружившим в поле, и стал наносить им жестокие удары. Как после мессы мальчик насаженным на палку колпачком гасит одну за другой горящие пред алтарем свечи и алтарь погружается во тьму, так и он гасил направо и налево жизни лучших турецких и египетских конников, и они погружались во мрак смерти. Узнали басурмане знаменитого фехтовальщика, и замерли у них сердца. Один и другой осаживали коней, чтобы не встретиться со страшным воителем лицом к лицу, а маленький рыцарь кидался вослед бегущим, как злобный шершень, и пронзал жалом все новых и новых всадников.

Солдаты у замкового орудия, завидев это, издали радостный крик. Некоторые бежали к Басе и в порыве восторга целовали край ее платья, другие поносили турков.

— Баська, да уймись ты! — кричал то и дело Заглоба, все еще держа пани Володыёвскую за платье, а пани Володыёвской смеяться и плакать хотелось, и кричать, и смотреть не отрываясь, и мчаться за мужем в поле.

А он знай валил спаги и египетских беев, когда наконец со всех сторон раздался клич: «Хамди! Хамди!» Это приверженцы пророка громко призывали наилучшего из своих воинов, чтобы он наконец померился силами со страшным маленьким всадником, казалось, олицетворявшим смерть.

Хамди давно уже заприметил маленького рыцаря, но, увидев, каков он в деле, в первую минуту просто испугался. Боязно было подвергнуть риску и великую свою славу, и молодую жизнь, единоборствуя с противником столь грозным, и потому он прикинулся, будто не видит его, и стал кружить на другом конце поля. Там он как раз сразил Ялбжика и Коса, когда отчаянные крики: «Хамди! Хамди!» — достигли его ушей. Тут Хамди понял, что оттягивать долее невозможно и что предстоит ему либо безмерную славу снискать, либо сложить голову. Издавши вопль такой пронзительный, что все окрестные чащобы откликнулись эхом, он направил к маленькому рыцарю подобного вихрю коня.

Володыёвский заметил его издали и тоже дал шпоры своему гнедому. Все остальные прекратили бой. В замке Бася, наблюдавшая перед тем все победы грозного Хамди-бея, побледнела все же, несмотря на слепую свою веру в то, что маленькому рыцарю нет равных в фехтовальном искусстве. Заглоба, однако же, был совершенно спокоен.

— Я предпочел бы быть наследником этого басурмана, нежели им самим, — сентенциозно заметил он.

Пентка же, медлительный жмудин, столь уверен был в своем господине, что ни малейшая тревога не омрачала его лицо; завидев мчавшегося Хамди-бея, он даже принялся напевать народную песенку:

Сдуру, чай, тебя, собаку,

Так и тянет с волком в драку -

Нешто мыслимое дело,

Чтоб волка ты одолела?

«Перевод В. Корчагина.»

А те двое сшиблись на средине поля, меж двумя издали наблюдавшими шеренгами. На мгновение замерли все сердца. И тут змеистая молния мелькнула в ярком солнце над головами борцов: это кривой булат вылетел из рук Хамди, подобно стреле, пущенной тетивою, сам же он стал клониться в седле, как бы пронзенный уже клинком, и закрыл глаза, но Володыёвский схватил его левой рукою за шею и, ткнув острие рапиры ему подмышку, погнал к своим. Хамди не сопротивлялся, даже сам погонял коня, чувствуя острие меж рукою и панцирем, и был как оглушенный, руки его беспомощно повисли, а из глаз струились слезы. Володыёвский передал его свирепому Люсьне, а сам воротился в поле.

Но в турецких дружинах звучали уже трубы и дудки; то был знак поединщикам покинуть поле и вернуться в строй, и они поспешили к своим, унося в сердцах стыд, горесть и воспоминание о страшном всаднике.

— Шайтан то был! — говорили друг другу спаги и мамелюки. — Кто с ним схватится, тому смерть суждена. Как есть шайтан!

Польские поединщики постояли еще немного в знак того, что поле за ними, а затем, издав троекратный победный клич, отступили под прикрытие своих орудий, из которых Потоцкий велел сызнова открыть огонь. Но турки стали отступать. Какое-то время на солнце мелькали еще бурнусы, яркие куфьи и сверкающие мисюрки, потом все скрыла лазурь. На поле боя остались только порубленные мечами турки и поляки. Из замка вышли челядинцы, чтобы забрать и схоронить своих. Затем прилетели вороны, чтобы заняться погребением басурман, но пиршество их длилось недолго: в тот же вечер их спугнули новые рати пророка.