— Будет им хорошо, как только Нововейский уедет, — сказал маленький рыцарь. — При нем они видеться не смогут, к тому же Азья старика ненавидит. Но если б тот ему дочку отдал, может, позабыв давние обиды, они бы стали в мире жить, как тестю с зятем пристало. Я полагаю, сейчас главное не молодых сводить — они, похоже, друг дружку любят, — а уломать старика.

— Бесчувственный он человек, — сказала пани Володыёвская.

На что Заглоба возразил:

— А представь себе, Баська, что у тебя есть дочь и надо ее за какого-то татарина отдавать? Ну что?

— Азья — князь! — ответила Бася.

— Не спорю, Тугай-беев род знатный, но возьми такой пример: Гасслинг хоть и был дворянин, а ведь Крыся Дрогоёвская не пошла б за него, не имей он нашего шляхетского званья.

— Так позаботьтесь, чтоб и Азья его получил!

— Легко сказать! Даже если кто согласится разделить с ним свой герб, таковое волеизъявление должен сейм подтвердить, а для того нужно время и протекция.

— Время — это хуже, а протекция бы сыскалась. Уж наверно бы пан гетман Азье в поддержке не отказал — он в отважных воинах души не чает. Михал! Пиши гетману! Что тебе нужно: чернила, перо, бумага? Пиши не откладывая! Сейчас я тебе все принесу, и свечу, и печать, а ты сядешь и напишешь без промедленья!

Володыёвский только засмеялся:

— Господь всемогущий! Я у тебя просил жену степенную и рассудительную, а ты мне что дал? Ветер!

— Смейся, смейся, а я возьму, да навсегда утихну!

— Типун тебе на язык! — поспешно воскликнул маленький рыцарь. — Не бывать тому! Тьфу, тьфу, не сглазить! — И обратился к Заглобе: — Может, ты, сударь, знаешь какие слова против сглазу?

— Знаю и уже все, что надо, сказал! — ответил Заглоба.

— Пиши! — закричала Бася. — Не доводи меня до исступленья!

— Я б и двадцать писем написал, лишь бы тебе угодить, да будет ли от этого толк? Здесь сам гетман бессилен, и протекции он раньше времени оказать не сможет. Милочка ты моя, панна Нововейская тебе открылась — прекрасно! Но ведь с Азьей ты еще не говорила и пока не знаешь, отвечает ли он Нововейской взаимностью.

— Ого! Не отвечает! Как же не отвечает, когда он ее в сенях поцеловал! Ну что?

— Золотце мое! — воскликнул со смехом Заглоба. — Ты у нас словно только-только на свет родилась, разве что язычком болтать уже научилась. Голубушка, да если б мы с Михалом хотели жениться на всех, кого целовать доводилось, нам бы пришлось спешно магометанскую веру принять и мне сделаться падишахом, а ему — крымским ханом! Что, Михал, не так разве?

— Михала я один раз заподозрила, еще когда он моим не был! — сказала Бася. И, грозя мужу пальчиком, затараторила шутливо: — Шевели усиками, шевели! Не отопрешься! Знаю, знаю! И ты знаешь!.. У Кетлинга!..

Маленький рыцарь и вправду шевелил усиками — отчасти для куражу, отчасти чтобы скрыть смущение. Наконец, желая перевести разговор на другую тему, он сказал:

— И все-таки точно ты не знаешь, влюблен ли Азья в Нововейскую?

— Погодите, я его призову к себе и выспрошу с глазу на глаз. Да влюблен он! Должен быть влюблен. Иначе я знать его не хочу!

— Ей-богу, она готова молодца уговорить! — сказал Заглоба.

— И уговорю! Да я хоть каждый день одно и то же буду твердить.

— Сперва ты у него все выпытай, — сказал маленький рыцарь. — Возможно, он сразу не признается — дикарь ведь. Но это не беда! Помалу войдешь к нему в доверие, лучше его узнаешь, поймешь — тогда и решай, что делать.

Тут маленький рыцарь обратился к Заглобе:

— Она лишь кажется простушкой, а на самом деле ох как шустра!

— Шустрые козы бывают! — назидательно заметил Заглоба.

Дальнейший их разговор прервал пан Богуш, который, влетевши пулею и едва поцеловав Басе руку, начал кричать:

— Чтоб этого Азью черти драли! Я всю ночь глаз не сомкнул, разрази его гром!

— В чем же Азья пред твоей милостью провинился? — спросила Бася.

— Хотите знать, что мы вчера делали?

И Богуш, вытаращив глаза, обвел всех троих взором.

— Что?

— Историю творили! Видит бог, я не вру! Историю!

— Какую историю?

— Речи Посполитой. Он — великий человек. Сам пан Собеский диву дастся, когда я ему Азьевы проекты изложу. Просто великий человек, ваши милости, повторяю. Жаль, больше не могу сказать, — вы бы тоже рты поразевали, как я вчера. Одно лишь скажу: если задуманное ему удастся, он бог весть как высоко залетит!

— Например? — спросил Заглоба. — Гетманом станет?

Богуш упер руки в бока.

— Так точно! Станет гетманом! Эх, жаль, не могу больше сказать… гетманом станет, и баста!

— Собачьим, что ли? Аль за волами будет ходить? У чабанов тоже свои гетманы имеются! Тьфу! Чепуху ты, сударь, пан подстолий, городишь… Он — Тугай-беевич, согласен! Но коли ему предстоит гетманом стать, то кем же я стану, кем станет пан Михал, да и ты сам, любезный сударь? Не иначе, как после рождества сделаемся тремя волхвами, подождавши отречения Каспара, Мельхиора и Бальтазара. Меня, правда, шляхта прочила в региментарии — я только по дружбе это звание пану Павлу «Речь идет о Павле Сапеге, воеводе виленском и великом литовском гетмане. (Примеч. автора.)» уступил, — но твои, сударь, предсказания, убей меня бог, не укладываются в голове!