В 1981 году в такой же день, как сегодня, я, ученик пятого класса, пришел в школу в белой рубашке и с полным ранцем конфет-карамелек. Помните, наверное: раньше было принято, чтобы именинники угощали всех в классе конфетами.

Мне исполнялось одиннадцать лет. Одноклассники знали о содержимом моего ранца и заранее пускали слюни. А на большой перемене в класс зашел директор школы (по совместительству — председатель школьной парторганизации).

Он был весел и, как я сейчас понимаю, вероятно, немного пьян.

— Дорогие детки, — сказал он. — Вы, конечно, знаете, у кого сегодня день рождения?

Дорогие детки закивали головками и начали тыкать пальцами в меня:

— Знаем, знаем! Вот у этого парня с конфетами!

Директор сперва растерялся, а потом разозлился. Покраснев и заиграв желваками, он четко проговорил:

— Ну и бараны же вы, дорогие детки! Сегодня день рождения у Леонида Ильича Брежнева. Генерального секретаря Коммунистической партии Советского Союза.

Сегодня никто в моей стране не помнит, когда именно смешной генсек Брежнев отмечал свой день рождения. Те, кто помоложе, скорее всего, не помнят и самого генсека. А я вот помню. В том году он отметил свой личный праздник в последний раз — и умер. И все вокруг меня начало меняться. И я начал меняться вместе со всем.

Трудно представить, но из тридцати с чем-то одноклассников, поедавших некогда мою карамель, до сегодняшнего дня дожило чуть больше двадцати.

Вождение авто в пьяном виде. Прохождение воинской службы в чересчур горячих точках страны. Попытка сделать бизнес не на том, на чем стоит его делать. Банальные суициды. Но в основном, конечно, наркотики.

В том году, когда мне исполнялось двадцать два, именно в мой день рождения произошло событие, которое стало главным мифом современной культуры. И является таким мифом до сих пор. В том, 1992 году, в Москве прошла самая первая рейв-вечеринка страны «Гагарин-party».

Это стало реальным прорывом. Именно «Гагарин-party», а вовсе не августовский путч, стала началом новой эры. Вся страна веселилась и танцевала вместе с петербургскими весельчаками, и все теперь было можно, а от этого танцевать хотелось еще больше.

Старое ушло. Теперь все должно было быть иначе. Мое поколение стало самым свободным за всю историю страны. Такого, как у моего поколения, не было ни у кого. Да и не будет уже, наверное…

Правда, и цена этого оказалась велика.

Те, кому десять лет назад было как мне (чуть за двадцать), сегодня перевалили за тот рубеж, за которым все вроде бы так же, но — по нисходящей. Те, кому сегодня под сорок, вряд ли проводят время в танцевальных клубах. Да и танцы в этих клубах уже не те.

Недавно по телевизору я смотрел ток-шоу с участием знаменитого и очень пожилого актера. Актер жаловался на возраст:

— В детстве я просыпался, умывался, выбегал на улицу, болтал с друзьями, запускал голубей, бегал на речку, дергал девчонок за косы… каждый день успевал переделать огромное количество важных и интересных вещей.

— А теперь?

— А теперь жизнь строится так: Новый год, Новый год, Новый год…

За прошедшие годы мы успели обзавестись морщинами, лысинами, пивными животами, женами (некоторые — большой коллекцией жен) и детьми… кто-то — состояниями, большинство — долгами… мы успели накупить множество модных и нужных вещей, большинство из которых перестали быть модными еще до того, как мы сняли с них магазинную упаковку, а нужными, если честно, они не были и до этого… а потом вместо нас стало появляться какое-то еще поколение.

Следующее. Уже не мое.

Тридцать три — самое время подвести промежуточные итоги. Скажем, я к этому возрасту все-таки отыскал свою церковь. Нашел людей, которые знают, как жить правильно. Больше я не нашел ничего. Но больше мне ничего и не надо.

Священник через голову стянул облачение, монахини пригласили нас в соседнюю маленькую комнату, и все сели пить чай с пирожными.

Священник, улыбаясь, рассказывал, что время перед Рождеством — самое тяжелое время в году. Четыре мессы в день: для детей, по-английски, по-русски… плюс занятия с людьми… плюс недавно умер один прихожанин, нужно организовать похороны… и самое главное — исповедь… священники сидят в огромных неотапливаемых церквях и слушают, как грешники раскаиваются в совершенном… по много часов в день… неделя за неделей… такая вот жизнь.

Я вспомнил, как год назад он рассказывал о священнике, который был рукоположен еще до Второй мировой. Я спросил, как он? Как его здоровье?

— Недавно он умер. Помолился, вернулся к себе в келью и умер.

— Да? Соболезную.

— Братья не сомневались, что он — настоящий святой. Они клали ему, уже умершему, на руки бумажные иконки. Чтобы он последний раз их благословил.

— А как можно понять, что человек стал святым?

— Разве это сложно? Тот, кто живет правильно, непременно станет святым.