Примерно в течение часа я сидел один в офисе, откладывая встречи и не отвечая на телефонные звонки. В моменты, когда я пытался представить себе образ своего врага, на ум приходил только угрюмый барабанщик или гитарист из ее прошлого, которого так легко оказалось запугать, а потом откупиться. В том случае мне следовало быть склонным к милосердию. Если бы Маргарита предложила в достаточной мере самоуничижительное оправдание, я бы изорвал все ее вещевое довольствие в клочья, ограничил бы ее появления на публике двумя или тремя самыми важными благотворительными событиями в год и, возможно, разрешил бы столько же обедов рядом со мной в ресторанах, а чтобы убедиться, что возвратов к старым грехам нет, я бы периодически нанимал какого-нибудь другого сыщика.

Нет, прощения не будет. Разглядывая фотографии, на которых моя жена получала удовольствие в объятиях человека, которого я ненавидел больше всего на свете, я вздрагивал от сочетания ужаса, отчаяния, отвращения и — что удивительно — от неожиданного сексуального возбуждения. Я расстегнул пуговицы на брюках, застонал в экстазе от муки и восторга и изверг семя на снимки, разложенные на столе. Когда я пришел в себя, малодушный и дрожащий, то стер со стола улики, закрыл ненавистные папки и снял телефонную трубку, чтобы немедленно вызвать к себе в кабинет Чарли-Чарли.

Загадочные джентльмены, эксперты в нюансах возмездия и кары, могли бы показаться очевидными источниками помощи, но я не мог себе позволить никаких обязательств по отношению к ним. Мне не хотелось демонстрировать свое унижение перед клиентами, для которых вопросы чести стояли на первом месте. Преданному Чарли-Чарли годы, проведенные в тюрьме, оставили широкий круг знакомств среди отъявленных нарушителей закона, и мне время от времени приходилось обращаться к услугам то одного, то другого из его сокамерников. Мой верный помощник бочком вошел в дверь и остановился передо мной — само достоинство снаружи, само любопытство внутри.

— Со мной поступили очень оскорбительно, Чарли-Чарли, — сказал я, — и мне нужно как можно скорее встретиться с кем-нибудь из самых лучших.

Чарли глянул на папки.

— Вам нужны серьезные люди, — сказал он, разговаривая на особом языке. — Правильно?

— Мне нужны люди, которые могут быть серьезными, когда понадобится серьезность, — ответил я на том же языке.

Пока он, единственное звено, связывавшее меня с Новым Заветом, пытался вникнуть в суть приказания, мне пришло в голову, что Чарли-Чарли един-ственный человек, которому я могу полностью доверять, и я подавил неистовый гнев, начавший было подниматься во мне. Я осознал, что закрыл глаза, и открыл их, чтобы взглянуть на обеспокоенного Чарли-Чарли.

— Вы уверены? — произнес он.

— Найди их, — сказал я.

Потом, ради восстановления атмосферы нашей обычной беседы, я спросил:

— Как там наши мальчики?

Рассказывая мне, что младшие партнеры всем довольны, он сказал:

— Сытые и счастливые. Я найду то, что вы хотите, но это займет пару дней.

Я кивнул, и Чарли-Чарли ушел.

Весь остаток дня я превратил в не очень удачную попытку разыгрывать из себя руководителя, который обычно сидит за моим столом. Оттягивая неприятный момент насколько можно дольше, я похоронил ужасные файлы в нижнем ящике и вернулся в городской дом, который купил для своей невесты и который, вспомнил я с болью в сердце, она однажды назвала «нашим городским домом».

Поскольку я был слишком занят, чтобы позвонить жене, повару или дворецкому и предупредить, что пробуду в офисе допоздна, то, когда я вошел в нашу столовую, стол был накрыт нашим фарфором и серебром, в центре стояли цветы, и Маргарита в новом, как я заметил, платье мягко посмотрела на меня со своего конца стола и промурлыкала что-то навстречу. Едва глядя ей в глаза, я наклонился, чтобы поцеловать ее, как обычно по возвращении домой. Никогда бы не подумал, что способен пережить такое сильное, обжигающее болью чувство. Какая-то жалкая часть меня отреагировала на ее красоту со старым одобрением, даже когда я похолодел от ненависти, которую не мог позволить себе продемонстрировать открыто. Я ненавидел Маргариту за ее измену, ее красоту — за фальшивость, себя самого — за чувствительность к тому, что было предательским и притворным. Неуклюже мои губы дотронулись до уголка ее лазурного глаза, и мне вдруг пришло в голову, что она вполне могла быть вместе с Лисоном в тот момент, когда сыщик показывал мне доказательства ее падения. По телу струилась ненависть, и, странно даже представить, центром ее было эротическое возбуждение. Частью моей необычной боли стало ощущение того, что я тоже вымазался в грязи: иллюзорный слой был снят долой, обнажив чудовищных, слепых, шевелящихся слизней и личинок.

Услышав голоса, мистер Монкрифф, дворецкий, которого я нанял в связи с неожиданным решением лорда Данби оставить мирскую жизнь и вступить в орден англиканских монахов, вошел через дверь из кухни и ждал приказаний. Его вежливые, учтивые манеры наводили на мысль, что, даже потерпев кораблекрушение у отдаленного острова, населенного безграмотными дикарями, он будет вести себя так же. Маргарита сказала, что забеспокоилась, когда я не вернулся домой в обычное время.

— Со мной все в порядке, — сказал я. — Нет, со мной не все в порядке. Я себя плохо чувствую. Серьезные проблемы в офисе.

С этими словами я прошел к своему стулу на другом конце стола, по пути дав знак мистеру Монкриффу, что Повелитель Дикарей желает, чтобы он принес предобеденный мартини, а потом быстренько начинал подавать на стол все, что там приготовил повар. Я занял свое место во главе стола, и мистер Монкрифф сдвинул букет цветов с центра стола в сторону. Маргарита наградила меня взглядом, полным глубокой обеспокоенности. Это была ложь, ложь, ложь. Будучи не в состоянии поднять глаза на нее, я посмотрел на ряд «Каналов Венеции» вдоль стены, потом на запутанные переплетения гипсового орнамента над картинами и наконец на канделябр, свисающий из центральной розетки на потолке. Изменилось гораздо больше, чем просто мое отношение к жене. Лепнина, сияющий канделябр, даже «Каналы Венеции» оглушали холодной, эгоистичной нелюбовью.