— Я сделала лишь то, что должна была бы сделать и всякая другая женщина на моем месте, поэтому вы напрасно так восторгаетесь мной, мой дорогой Гастон.

— Нет, — покачав головой, с убеждением сказал виконт, — одна герцогиня д'Эболи могла проявить такую смелость. Вы думаете, я не знаю, что вы безбоязненно схватились даже с знаменитым Дамасским Львом, этим страшным рубакой, которым так гордится вся турецкая армия?

— От кого же вы узнали об этом?

— От того же самого солдата, который рассказал мне о капитане Темпеста и его верном невольнике Эль-Кадуре.

— А… Ну, эта схватка была для меня простым развлечением, — со смехом заметила герцогиня.

— Хорошее «развлечение», когда его избегали все остальные ваши капитаны, обыкновенно очень жадные до подобных развлечений…

— На их долю не выпадало счастье учиться владеть оружием у лучшего бойца в Неаполе. Этой победой я обязана своему отцу.

— И еще более собственной отваге, Элеонора.

— Оставим это, Гастон. Скажу вам только вдобавок, что я скоро буду иметь удовольствие познакомить вас с моим бывшим противником.

— Вот как! С Дамасским Львом? — вскричал удивленный молодой человек.

— Да. Я обязана ему своим спасением. Без его помощи мне не выйти бы живой из Фамагусты и не освободить бы вас. Даже этот корабль, на котором мы плывем, принадлежит ему.

— Гм!.. А что он в конце концов не выдаст нас всех? — спросил, видимо, сильно озабоченный этим сообщением виконт.

— Нет, для этого он слишком благороден. Кроме того, ведь и он мне обязан жизнью.

— Я знаю это. Вы могли добить его, раненого, но предпочли пощадить. Слышал об этом… Но все-таки я не доверяю этому турку.

— Напрасно, Гастон: этот магометанин совсем не похож на остальных.

— А после свидания с этим… Львом мы тотчас же отплывем в Италию, не правда ли?

— Ну, конечно. Нам больше нечего будет делать на Кипре. Мы отправимся прямо в Неаполь, будем там счастливо жить и постараемся скорее забыть о всех наших прошлых страданиях. Мягкий климат Неаполитанского залива быстро восстановит ваше здоровье и силы, надорванные пыткой, которой подвергала вас эта бессердечная турчанка… Пойдемте на палубу, Гастон. Я только тогда буду вполне спокойна, когда мы увидим хоть издали берега родной Италии.

— Разве нам еще угрожает опасность, Элеонора?

— Сердце мое чует что-то нехорошее, Гастон… Боюсь мести со стороны этой злобной Гараджии. Она может отправить за нами в погоню галеры своего деда.

Взявшись под руку, жених с невестой поднялись на палубу.

Галиот довольно далеко отошел уже от рейда и с быстротой птицы несся по голубым волнам Средиземного моря, по направлению к югу. Изодранные и разубранные, как серебряным кружевом, крохотными заливчиками, напоминающими норвежские фиорды, берега острова отдалились уже узлов на восемь.

— Мы, кажется, идем довольно скоро, дедушка Стаке? — сказала герцогиня старому далмату, приблизившемуся к ней с беретом в руке.

— Только что отчалили и вот уж прошли какое расстояние.

— Идем великолепно, синьора. Этот кораблик идет лучше любой галеры… А вы, господин виконт, — почтительно обратился он к Ле-Гюсьеру, — довольны нашей прогулкой?

— Дай мне руку, моряк, — только и мог проговорить ему в ответ Ле-Гюсьер, с трудом удерживавший готовые хлынуть у него из глаз радостные слезы.

— Помилуйте, синьор, это слишком большая для меня честь! — вскричал смущенный старик.

— Ничего, не бойся: ты вполне заслужил эту честь, моряк, за твое участие в моем освобождении. Пожмем друг другу руки, как два добрых христианина, всегда готовых стоять один за другого.

— Да, уж дедушка Стаке никого из христиан в обиду неверным не даст! — с увлечением воскликнул старик, с неуклюжестью медведя стискивая в своих больших мозолистых руках тонкую нежную руку молодого дворянина.

— Добрый день, падрон! — раздался вдруг за ними новый голос.

— А! Выпеченная из черной муки фигура! — пробормотал себе под нос старый матрос, увидя подходящего Эль-Кадура и раздосадованный тем, что появление араба прервало нескончаемый поток его речей. — Что это какой у него вид — настоящий погребальный?

Действительно, верный невольник герцогини выглядел очень удрученным, и в его глазах читалась безысходная тоска.

— А, Эль-Кадур!.. Как я рад тебя видеть, старый приятель! — проговорил виконт, окидывая его ласковым взглядом.

— Еще более рад я, падрон, что нам удалось освободить тебя из тяжелой неволи, — ответил араб, стараясь подавить волновавшие его мучительные чувства. — Будь теперь счастлив, синьор!