— К тому, что мне предстоит завтра вступить с ним в единоборство, мой верный Эль-Кадур.

— Тебе? С ним?! — воскликнул араб с мгновенно исказившимся от ужаса лицом. — Да разве это возможно!… Я сейчас же прокрадусь в его шатер и убью его, чтобы он не смел больше беспокоить защитников Фамагусты, главное, мою…

— Не бойся за меня, Эль-Кадур. Мой отец был, ты знаешь, первым бойцом в Неаполе, он научил и меня так хорошо владеть шпагой, что я смело могу померяться с самым лучшим из турецких бойцов.

— Знаю, что ты мастерски владеешь шпагой, но все-таки боюсь за тебя, синьора: Мулей-Эль-Кадель очень опасный соперник. Что или кто заставляет тебя принять его вызов?

— Капитан Лащинский.

— А, это тот польский выходец, который, как мне кажется, питает к тебе за что-то тайную злобу?… От зорких глаз сына пустыни ничто не укроется, и я уже давно разглядел в этом поляке твоего врага, синьора. Неужели это он…

— Да, он. Вот, послушай, что у нас произошло с ним.

И молодая девушка рассказала о своей схватке с поляком.

Эль-Кадур так и подскочил на месте, выслушав этот рассказ. Он испустил такое рычание и его лицо приняло такое дикое и свирепое выражение, что девушка невольно содрогнулась, взглянув на него в эту минуту.

Араб быстрым движением выхватил у себя из-за пояса ятаган, клинок которого ослепительно заблестел при свете факела, и с бешенством крикнул:

— Этот клинок нынешней ночью обагрится польской кровью!… Негодяй не увидит больше солнечного восхода, и тебе не придется выступать против Эль-Каделя, синьора.

— Нет, ты этого не сделаешь, Эль-Кадур! — твердым голосом возразила молодая девушка. — Этим ты только заставил бы всех говорить, что капитан Темпеста испугался и велел умертвить поляка. Нет, милый Эль-Кадур, ты не тронешь Лащинского.

— Так неужели ты хочешь, падрона, чтобы я равнодушно смотрел, как ты вступишь в смертельный бой с этим турком?

— выходил из себя араб. — Чтобы мои глаза увидели твою смерть под саблей торжествующего врага?! Падрона, жизнь Эль-Кадура всецело принадлежит тебе до последней капли крови. Воины моего племени умеют умирать, защищая своих господ. Это уже не раз было доказано, и Эль-Кадур…

— Все это я знаю, мой друг, и верю твоей преданности, но пойми: капитан Темпеста должен показать всему миру, что он никого и ничего не боится, — возразила герцогиня.

— Это необходимо, между прочим, и для того, чтобы скрыть мой пол и мое звание, понял?

— Нет, падрона, я не могу этого понять, — резко проговорил араб. — Но убью этого поляка — вот и все!

— Я запрещаю тебе это, Эль-Кадур!

— Но, синьора…

— Приказываю тебе повиноваться, слышишь?!

Араб опустил голову, и из-под ресниц его полузакрытых глаз медленно скатились две крупные слезы.

— Да, — произнес он глухо, я забыл, что я раб, а рабы обязаны повиноваться.

Молодая девушка подошла к нему и, положив на плечо свою маленькую белую руку, задушевно сказала:

— Повторяю: ты не раб мне, а друг.

— Благодарю, синьора, — тихо проговорил араб, низко склонившись перед своей госпожой. — Я буду делать все, что ты прикажешь, но клянусь тебе, что размозжу голову этому турку, если он победит тебя!… Не можешь же ты запретить своему верному рабу отомстить за тебя в случае, если ты пострадаешь от руки врага?.. Что будет мне за жизнь без тебя!

— Хорошо, мой верный друг, если я умру, делай тогда, что хочешь… Ну, а теперь пора уходить. Скоро начнет рассветать, и тогда тебе трудно будет вернуться в турецкий стан. Иди.

— Иду, иду, синьора, и узнаю, куда девали синьора Ле-Гюсьера. Клянусь тебе в этом!

Они оба вышли из каземата и вернувшись на бастион, где все усиливался и усиливался гул колубрин и треск мушкетного огня.

Приблизившись к синьору Перпиньяно, руководившему мушкетерами, молодая девушка, превратившаяся опять в капитана Темпеста, сказала ему:

— Прикажите прекратить на несколько минут стрельбу: Эль-Кадур возвращается в турецкий лагерь.

— Слушаю. Больше ничего не прикажете, синьора? — осведомился венецианец?

— Пока больше ничего. Впрочем, вот что еще: не зовите меня, пожалуйста, синьорой, а называйте капитаном Темпеста. Я не хочу, чтобы еще кто-нибудь, кроме трех лиц — вас, Эридзо и Эль-Кадура — знал, кто я. Прошу вас этого не забывать.

— Слушаю, капитан, простите за забывчивость.

— Так прекратите же огонь. Всего на несколько минут. Думаю, что от этого Фамагуста не погибнет.