Шрифт:
Что делают служители на кладбищах с наступлением темноты? Закрывают ворота, запирают замки? Никаких посетителей. Никаких похорон.
Деревья вдоль тротуара превращаются в силуэты. Кроны ясно вырисовываются на фоне неба до последней веточки, до мельчайшего сухого листика. Машины низводятся до плывущих фар.
Закат. Сумерки. Она научила меня прислушиваться к словам. Так же, думаю, как в свое время научила Кристину. Странные английские слова. Их очертания, их след, их запах. Су-мер-ки. Почему они так завораживают – зимние сумерки? Опускается занавес, проводится граница. Словно мы все уже должны быть дома, за надежными дверьми. Но мы не дома, еще нет и половины пятого, и все превращается в приключение, в тайну. Что бы мы теперь ни делали, мы будем делать это во тьме.
Поворачиваю в переулок, где оставил машину. Когда-нибудь приеду сюда в последний раз.
Отпираю машину. Она как холодильник. Как кровать в нежилой комнате.
Это и мое наказание – хотя я такого не говорю. Никогда не говорю. Моя женщина и не моя. Можно, впрочем, сказать – железно моя. Никуда отсюда не денется.
Мое наказание и моя награда.
И мое раскаяние. Ноющая спина.
Если бы я исполнил свою работу до конца – доставил его домой, к самой двери, как подарок... «Супружеские проблемы и розыск исчезнувших людей». Вот он вам, получите, распишитесь. По дороге не обошлось без трудностей, но вот он вам. Как будто поймал беглого арестанта.
Могло ли такое быть? И она была бы счастлива. Могло ли?
Включаю зажигание. Обогрев – на полную. Струя воздуха как изо рта на морозе.
Счастливая пришла бы ко мне в последний раз – и расплатиться, и поблагодарить. Вместо долгих лет этого – несколько минут в моем кабинете. Выписать чек и сказать спасибо («Да что вы, это работа моя, полноте...»), а потом, может быть, вдруг обняла бы меня и даже поцеловала бы в щеку.
Вышла бы свободная и счастливая. Могло ли такое быть? Я смотрел бы на задники ее туфель, на ее подколенные впадины. Как провожающий в аэропорту. Смотрел бы из окна, как она переходит Бродвей, возвращается в свою жизнь. И это могло и должно было стать достаточной наградой для меня.
52
Они благодарят тебя, и еще как. Странные дела – я и думать не думал, – благодарят даже за плохие новости.
«Дело не только в том, что женщины, Элен...»
«Не только? – Вдруг вся превратилась в слух.– Что ты замолчал? Начал, так договаривай».
Курица «марсала», рыба «вероника»... Вся эта кулинария – но не она одна. Отец, которого она никогда не знала.
Рита спросила:
«А вы сами женаты, мистер Уэбб?»
«Был».
Вопросительно вскинула светловолосую голову.
«Долгая история».
(Не такая уж долгая: быстренько попрощалась – и в школу.)
«Не рассказывайте, если не хотите».
Оглядела мой кабинет – примерно так же, как Элен мой дом. Еле уловимое неодобрение.
Мотивы у них бывают всякие: подозрение, уточнение, отчаяние... Иной раз это самая настоящая война. Свирепая, жестокая. И всегда элемент компенсации. Я давно это понял.
Еле уловимый вздох.
Я уже ей все сообщил: с кем, где. Она и без меня догадывалась. Из серьезных – из тех, у кого ни слезинки. Работала на фабрике картонной тары помощницей управляющего. Я подумал: наверно, может делать за него всю работу, да притом с закрытыми глазами – но приходится знать свое место.
Теперь она сидела у меня в кабинете – нога на ногу, глаза чистые, черный острый носок туфли время от времени выстреливает вверх.
А я как-никак детектив. Не дурак. Сигналы распознавать умею. Можно было бы повесить табличку: «Джон Уэбб, частные расследования и помощь нуждающимся в компенсации».
А я-то сам разве в ней не нуждался? Долгая история. Долгая, медленная компенсация.
Оказалось – она далеко не сломлена. Попросила меня сделать еще один шаг. Маленькая добавочная работа. Чтобы я, когда муж будет у любовницы, отвез ее туда. Отвез и подождал у дома в машине, а она подойдет и постучит. Вот и все, ничего сложного. Минутное дело.
«Сможете или нет? Я заплачу».
Острие туфли дернулось вверх, будто нацеливаясь на что-то. Устремила взгляд уже не на меня, а вдоль прямой линии – колено, щиколотка, носок.
Мы поехали. Новый дом в новом микрорайоне. Девять вечера. Они благодарят тебя и берут в союзники.
Я остановился около дома. Холодный январский вечер. Она мрачно, глухо молчала, но прежде чем выйти, потянулась к моей руке, которая лежала на руле, и коснулась пальцами моего запястья. Сказала: «Пожелайте мне удачи» – так, словно особого ответа не требовалось. Потом отвела пальцы, наклонилась дальше, взяла мое лицо обеими руками и чмокнула меня в щеку. «Пожелайте мне удачи». Я пожелал.
Вышла, расправила юбку. Вид был такой, словно могла сказать: «Прикроешь меня». Что она собиралась сделать? Вытащить пистолет? (Откуда?) Нож, склянку с кислотой? Пока я сижу и барабаню пальцами по рулевому колесу.
Пошла по дорожке. Это вдохновляющее, величественное зрелище: бедра шагающей женщины, которой нечего терять и которая настроена серьезно.
Я ждал. Дверь дома открылась – полоса света. Ее впустили. Я готов был услышать вопли, ругань, звон бьющегося стекла. Вспоминал полицейские инструкции. Прежде всего позвони. Оказалось не такое уж минутное дело. Прошло минут десять. Потом она вышла.