Нет, пытаться убеждать начальство в необходимости слежки за Осборном было бесполезно. Лебрюн решил перебросить людей на другие дела – например, повторный обыск в квартире Жана Пакара. Художница, сотрудница полиции, трудилась над портретом постаревшего Альберта Мерримэна.

Когда набросок был готов, художница принесла инспектору набросок портрета.

– Стало быть, так он должен выглядеть двадцать шесть лет спустя, – сказал Лебрюн, разглядывая портрет.

Художница была совсем молоденькая, с пухлым, улыбчивым личиком.

– Да, – кивнула она.

– А вы проконсультировались с нашим антропологом? – недоверчиво спросил инспектор. – Он объяснил бы вам, каких возрастных изменений следует ожидать.

– Я проконсультировалась.

– Значит, все точно?

– Да, инспектор.

– Ну спасибо.

Художница кивнула и вышла. Лебрюн разглядывал рисунок. Потом, немного подумав, позвонил в отдел связей с прессой. Надо будет напечатать портрет в утренних газетах, как это сделал Маквей с найденной в Лондоне головой. В Париже девять миллионов жителей, вдруг хоть один из них опознает Мерримэна и позвонит?

А в это время Альберт Мерримэн, он же Канарак, лежал навзничь на заднем сиденье белого «ситроена» и изо всех сил старался не задохнуться.

Осборн переключил скорость и обошел серебристый «рейндровер». Он обогнул Триумфальную арку, свернул на авеню Ваграм, еще раз – на бульвар Карузелль, а оттуда было уже рукой подать до авеню де Клиши и берега Сены.

Понадобилось целых три минуты, чтобы втащить обмякшего, перепуганного до смерти Канарака в машину, найти ключи и завести двигатель. Время было дорого. Действие препарата ведь продолжалось всего несколько минут, а потом придется вновь воевать с воскресшим Канараком, который к тому же находился сзади. Пришлось сделать второй укол, и от повторной дозы убийца чуть не отдал концы. Осборн даже испугался, что тот задохнется, но вскоре раздался хриплый кашель и звук прерывистого дыхания.

Теперь в запасе осталась только одна инъекция. Если машина застрянет в какой-нибудь пробке, придется использовать третью дозу, а после нее рассчитывать придется только на собственные силы.

Четверть пятого. Дождь усилился. Ветровое стекло заливала вода, пришлось включить «дворники», а изнутри просто протереть ладонью. Ничего, зато в такой день в прибрежном парке уж точно никого не будет. Погода не подкачала.

Осборн оглянулся на Канарака. Тот судорожно пытался справиться с процессом дыхания. В его глазах читался неописуемый ужас – каждый вдох мог оказаться последним.

Зажегся красный свет, пришлось затормозить за черным «феррари». Пол еще раз взглянул на своего пленника, прислушиваясь к собственным эмоциям. Странно, но ощущение торжества бесследно исчезло. Смотреть на беспомощного человека, страдающего от страха и боли, отчаянно хватающего губами воздух, было неприятно. То обстоятельство, что это не просто человек, а подлый убийца, уничтоживший уже двоих невинных людей и отравивший Полу всю жизнь, как-то не утешало. Может быть, отказаться от задуманного? Если довести дело до конца, станешь таким же, как он. Остановить машину, выйти, исчезнуть в толпе. Пусть мерзавец живет себе дальше. Ну уж нет, главная задача еще не выполнена.

Почему! Почему Канарак убил отца?

Светофор мигнул зеленым, и поток машин тронулся с места. Быстро темнело, многие уже зажгли фары. Осборн свернул с авеню де Клиши налево и вскоре уже несся по шоссе вдоль реки.

В полумиле сзади от «ситроена» ехал темно-зеленый «форд». Он тоже свернул на шоссе, набрал скорость и за три машины до «ситроена» снова замедлил ход. За рулем сидел высокий бледный мужчина с голубыми глазами. Светлые волосы, белесые брови. Темный плащ поверх спортивной куртки, слаксы, серая водолазка. На сиденье рядом – шляпа, кейс и сложенная карта Парижа. У мужчины сегодня был день рождения – стукнуло сорок два. Звали его Бернард Овен.

– Ты меня слышишь? – спросил Осборн. Ливень усиливался, «дворники» ровно шуршали по стеклу. Слева сквозь деревья смутно проглядывала Сена. До въезда в парк оставалось меньше мили.

– Слышишь? – повторил Пол свой вопрос, обернувшись назад.

Канарак смотрел куда-то на потолок, его дыхание стало ровнее.

– Угу, – промычал он.

Осборн отвернулся.

– Ты спрашивал, известно ли мне, что произошло с Жаном Пакаром. Я сказал, да, известно. А теперь я объясню, что сейчас происходит с тобой. Я сделал тебе инъекцию препарата, который называется сукцинилхолин. Он парализует функцию всей мышечной системы. Доза небольшая – чтобы получил общее представление. У меня припасен шприц с дозой покруче. От тебя зависит, будем еще колоться или нет.

Канарак смотрел на обшивку салона. Нет, еще одного укола он не выдержит. Ни за что на свете.

– Меня зовут Пол Осборн. Двенадцатого апреля шестьдесят шестого года я и мой отец, Джордж Осборн, шли по улице Бостона. Мне было десять лет. Мы собирались купить новую бейсбольную перчатку. Вдруг из толпы выскочил мужчина и всадил моему отцу нож в живот. Потом развернулся и убежал. Отец упал на тротуар и умер. Ты должен сказать мне, почему ты это сделал.

«Господи, – подумал Канарак. – Только и всего-то! Значит, Организация тут ни при чем. Я перемудрил. Проблема не стоила выеденного яйца».