Так говорил персидский купец, облокотясь на короб, при свете месяца, стража ночных небес, глядя в маленькие глазки гребенщика.

— Да только дед, царь Астиаг, невзлюбил внука.

— Неужто? — дивился мастер.

— То-то и оно.

— Гм…

— Перед тем как младенцу покинуть материнское лоно, лоно Манданы, Астиагу привиделся вещий сон.

— Вещий сон? — Хозяин придвинулся к рассказчику.

— Вещий.

— Гм…

— Всемогущему царю Астиагу, повелителю мидийцев и Эламского царства, приснилось, будто из лона Манданы произросла могучая виноградная лоза, затмившая своими побегами его владения. Маги и звездочеты предсказывали, что Мандана даст жизнь великому властелину, который подчинит своей власти не только чужеземных правителей, но и самого царя Астиага. Так оно и случилось. Мандана родила Кира, и тот сломил могущество Астиага и стал владыкой Мидии, отомстив тому, кто обрек его на погибель, когда он был еще беспомощным младенцем.

— На погибель? — по слогам выговорил мастер, машинально разгребая на своем столе роговые обрезки.

— На погибель, потому что пророчество магов испугало Астиага. Задумав недоброе, призвал он Мандану к себе. Камбиз не мог этому противиться, он был данником Астиага. Вскоре Мандана произвела на свет сына и нарекла его Киром. Астиаг пожелал взглянуть на внука, и, когда кормилица принесла его, он из страха за себя приказал верному царедворцу Гарпагу убить младенца и потихоньку унести в горы.

Гребенщик вздрогнул и невольно произнес вслух, точно все еще сидел с купцом в своей мастерской:

— В горы…

Изиба взглянула на него. Она не умела читать чужие мысли, так как не обладала даром пророков — даром познания и провидения. Не зная, о чем думает гребенщик, она спросила:

— Ты думаешь, нам лучше уйти в горы и там переждать беду?

Смешавшись, гребенщик снова постучал ногтем по зубу, словно возвращая себя к действительности.

— По нынешним временам и впрямь лучше жить с дикими зверями, чем с людьми. Близится день суда и муки мученической. Но я о другом…

— О чем же ты?

— О том, как Астиаг, ходивший в пурпуре из города Библа и увешанный золотом с острова Тассу, жестокосердый царь Астиаг приказал Гарпагу убить Кира, едва тот покинул материнское чрево, и унести его в горы.

— Но Гарпаг пощадил этого изверга, — затрясся от злобы торговец Эрару, — да осенит Астиага Шамаш, он ведал, что ожидает людей, когда внук его подрастет.

— Да укрепит Нинурта, бог войны, меч Кира, — надулся гребенщик. — На себе испытав несправедливость, Кир хочет избавить мир от неправды.

— Откуда это известно тебе, мастер? — подбоченилась Элига, которая толкла у крыльца ячмень в ступе.

— Заходил ко мне один персидский купец. — Мастер шумно втянул воздух тупым носом.

— Верно, он неплохо тебе заплатил за гребни… — укоризненно бросила Изиба, приглаживая густые кудряшки над лбом малыша.

— И то сказать… золотыми.

— Зо-ло-ты-ми?

— Ну, теперь ты как вельможа, — рассмеялась она, — только вот на груди золотой цепи не хватает!..

— Неужто вправду золотыми? — недоверчиво переспросил подмастерье. — Может, не золотыми, а ячменем?

— Говорят вам — золотыми, самыми настоящими! Вот я и думаю — если простой купец может платить золотом, то, когда придет Кир, все будем в золоте купаться. Вот она, его справедливость!

— Оно и впрямь было бы справедливо… Слушатели одобрительно закивали головами.

Поодаль, на краю дороги, сидела покрытая язвами женщина, моля милосердных богов об исцелении и ловя каждое слово о Кире. Персидского царя ждали, верили, что он несет избавление униженным, и в то же время боялись, так как войско его сеяло смерть и огонь. Говорили, что самими богами ему предначертано властвовать над Старым Светом, но обезображенная гнойниками и струпьями женщина всей своей исстрадавшейся душой желала, чтобы не правом на власть, а даром исцеления обладал персидский владыка.

— Здоровье дороже золота, — кричала она людям, прикрывая язвы на своем теле.

— Будет золото — будет и здоровье, — ответила ей Элига и, переводя дух, отложила пест. — Накупим себе дворцов, каждый день будем купаться да натираться благовониями, как вельможи.

Женщина в язвах махнула рукой и устремила взгляд к Узкой улочке, откуда ежедневно в этот час появлялся жрец бога Эа, утешавший страждущих сочувственным словом. Когда он показался на углу, несчастная выпростала из-под тряпья руки и простерла их к слуге божьему. Тот направился прямо к ней, но не словом утешения, а холщовым мешочком с сушеными травами облагодетельствовал ее на этот раз.

— Омой язвы отваром, — сказал он ласково.

— И тело мое снова очистится?

— Если Эа явит милость — очистится.

— Будь благословен, святой человек, — поблагодарила она его.

Едва он отошел от больной, как его остановила жена гребенщика.

Люди, кланяясь, обступили жреца, у всех на языке был один вопрос.

Не успев поздороваться с жрецом, подмастерье сказал за всех:

— Верно, просвещенный слуга божий все знает про Кира и волчицу. Он человек ученый, для него тайн нету. Вот увидите, на пристани мне не наврали.