– Юло. Комиссар Юло.

Человек спокойно воспринял подтверждение своей догадки, никак не выразив своего отношения. Только слегка кивнул, как бы говоря, что иначе и быть не могло.

– До свиданья и большое спасибо.

Сторож повернулся и ушел. Никола проследил за ним взглядом. Женщина в темной одежде наполняла водой из крана возле капеллы сосуд для цветов. Голубь сидел на крыше низкой постройки. В небе парила, направляясь к морю, чайка. Чайки – эти нищенки на море и на суше, – делят между собой отбросы, которые оставляют после себя несчастные существа, не умеющие летать.

Юло принялся рассматривать надгробные плиты. Он смотрел на них, словно они могли заговорить, и лавина вопросов теснилась в его голове. Что случилось в том доме? Кто похитил обезображенный труп Даниэля Леграна? Что связывало драму десятилетней давности с жестоким убийцей, который уродовал своих жертв точно таким же образом?

Он направился к выходу. Минуя надгробие утонувшего мальчика, он задержался на минутку и пригляделся: темноволосый жизнерадостный парень улыбался с черно-белой отретушированной фотографии на эмали. Наклонился прочитать имя. И когда увидел надпись, у него перехватило дыхание. Ему показалось, будто средь бела дня грянул гром, а буквы стали огромными – во всю плиту.

В одно мгновение – краткое и бесконечное – он понял все.

И узнал имя Никто.

Услышал, почти не обратив внимания, звук приближавшихся по бетону шагов. Подумал, что это возвращается к могиле своего сына женщина в темном платье.

Он был взволнован, был потрясен, в ушах у него гремело, как от полкового барабана, и он не обратил внимания на куда более тихие шаги, которые все приближались и, наконец, замерли у него за спиной.

Не обратил внимания, пока не услышал:

– Поздравляю, комиссар. Не думал, что доберетесь и сюда.

Юло медленно обернулся и увидел направленный на него пистолет. Комиссар подумал, что наверное в этот день его удаче пришел конец.

Фрэнк проснулся, когда за окном было еще темно. Открыл глаза и в который уже раз обнаружил, что лежит не в своей постели, не в своей комнате и не в своем доме. Однако сейчас все было иначе. Пробуждение обещало еще один день и те же мысли, что вчера. Он посмотрел влево и в голубоватом свете абажура увидел спящую Елену. Она лежала рядом, простыня лишь отчасти прикрывала ее спину, и Фрэнк полюбовался точеными плечами, плавной линией рук. Он повернулся на бок и приблизился к ней – так бездомная собака осторожно подходит к предложенной незнакомцем пище. Ему хотелось почувствовать, вдохнуть аромат ее кожи.

Это была вторая ночь, которую они провели вместе.

А в тот первый вечер, когда, не доехав до ресторана, вернулись на виллу, они выбрались из машины Фрэнка почти с робостью, с опасением, что как только покинут ее крохотное пространство, что-то пропадет, и возникшее там чувство развеется, едва соприкоснется с воздухом.

Они неслышно, будто тайком, вошли в дом. Словно то, что их ожидало, не принадлежало им по праву, а было захвачено силой и обманом.

Фрэнк проклял это болезненное ощущение, и чувство неловкости, и человека, бывшего тому причиной.

Не оказалось ни еды, ни вина, обещанных Еленой.

А были только они. Внезапно они одни. А их одежды вдруг сделались слишком просторными и сами упали на пол. Они испытывали другой, давно забытый голод и иную жажду и стремились заполнить некую пустоту, только теперь осознав, сколь она велика.

Фрэнк опустил голову на подушку и закрыл глаза.

И перед его мысленным взором свободно поплыли воспоминания.

Дверь.

Лестница.

Постель.

Кожа Елены, единственная на всем белом свете, соприкасающаяся с его кожей и говорящая, наконец, на знакомом языке.

Глаза, такие прекрасные, омраченные тенью.

Взгляд и внезапный испуг, когда Фрэнк сжал ее в объятиях.

Ее голос, дыхание и прикосновение губ.

«Прошу тебя, не делай мне больно», умоляла она его.

Фрэнк почувствовал, что глаза его увлажняются от волнения. Он напрасно просил помощи у слов. Елена тоже не нашла ее. И только неистовство и нежность помогли им убедиться, сколь нуждаются они друг в друге. Он овладел ею со всей нежностью, на какую был способен, желая предстать хоть на миг подлинным богом, изменяющим ход вещей. И растворяясь в ней, обнаружил, что она способна дать ему силы стать этим богом и сама быть его богиней.

Они могли стереть если не воспоминания, то, по крайней мере, боль.

Воспоминания…

После Гарриет у него не было ни одной женщины. Как будто часть его существа вдруг атрофировалась, и оставались лишь жизненно необходимые функции, позволявшие ему пить, есть дышать и двигаться, подобно автомату из плоти и костей, а не из металла и проводов.

Смерть Гарриет объяснила ему, что не бывает любви по команде. Невозможно заставить себя никогда больше не любить. И самое главное – невозможно заставить себя полюбить снова. Для этого мало воли, пусть даже железной: тут требуется благословение случая, то есть совокупность вещей, которую до сих пор не объяснили до конца ни тысячи лет опыта, ни какие угодно рассуждения, ни поэзия, способные лишь признать ее существование.