Шрифт:
– Скажите, куда подъехать точно.
– Слушайте…
– Меня зовут Слободан…
– Слушайте, Слободан. Здесь рядом уличная забегаловка, «Аль Карам». Я буду ждать вас в ней.
– Уже еду.
«Аль Карам».
Надпись на фронтоне здания маячила передо мной в течение всего разговора с таинственным Слободаном. Если судить по названию, посетителей должна ожидать чудовищно перевранная и оторванная от родной почвы cuisine arabe.
Спасибо, не надо.
На сегодня мне достаточно арабских воспоминаний. Каких бы то ни было: запеченных в тесто, жаренных во фритюре или притомленных в тажине с добавлением млухии, она окрашивает любое блюдо в жизнерадостный зеленый цвет. Я плюхаюсь в плетеное кресло за одним из стоящих на улице четырех столиков и заказываю вполне нейтральную чашку кофе. Возможно, кофе окажется не таким поганым, какой я имела неосторожность хлебнуть у карманного Фиделя. Возможно, таинственный Слободан окажется парнем, больше похожим на Алекса, чем на Доминика, о Фрэнки я даже думать не хочу.
Слободан, Слободан. Имя не французское и не арабское – югославское, правда Югославии больше не существует. Есть православная Сербия и мусульманская Босния, есть Словения, которую все вечно путают со Словакией, есть ворующее у Адриатики морских звезд Монтенегро, хорошо бы Слободан оказался атеистом.
«Аль Карам» явно не пользуется бешеной популярностью, и то, что я – единственный посетитель уличной его части, начинает меня беспокоить. Нервировать. Самую малость. Я выгляжу бельмом на глазу Фердинанда Фабра: сильно загорелая, почти темнокожая (но не арабка), черноволосая (но не брюнетка), с талмудом о китах и дельфинах, брошенным на столик. Из него торчит нелепый журнал с кроссвордом, буквы, которые помещены в его клетки, – русские. С другой стороны – стоит ли нагнетать ситуацию? Я вполне могу сойти за жительницу ближайших домов, которая пьет кофе в «Аль Карам» ежедневно, или за присевшую передохнуть туристку (в этом случае китов и дельфинов следовало бы перевернуть обложкой вниз, вряд ли туристы таскаются по городу с такими глубоко научными изданиями). Когда в конце улицы появится красный «Рено» с откидным верхом, я никак не отреагирую на его появление. Я предоставлю Слободану самому решать, подходить ко мне или нет. Если он когда-нибудь видел настоящую Мерседес, вопросы отпадут сами собой, он просто не найдет Мерседес в условленном месте, ей – прекрасной, как яблоко, – позволительны такие шутки с любым мужчиной. Если же нет…
Если нет – меня ждут несколько веселых минут (или десятков минут) до того момента, когда недоразумение выяснится и все станет на свои места, и о нем можно будет со смехом рассказать вернувшемуся в Париж Алексу. И пусть какой-то там Слободан зальется румянцем от стыда и неловкости за свою оплошность.
Красный «Рено» возникает на улице Фердинанда Фабра минут через двадцать. Издали я не могу точно определить марку машины, как не смогла бы определить ее вблизи, но красный цвет и откидной верх свидетельствуют: это и есть он, Слободан из конторы Алекса Гринблата. Прервавший офисную сиесту ради встречи с совершенно незнакомой ему женщиной. Я жду появления клерка в деловом костюме, или в белой рубашке без пиджака (но с галстуком), или в бледно-голубой водолазке; во всех трех случаях ботинки должны быть тщательно вычищены и выглядеть на тон светлее, чем брючный ремень. Именно такими – из безмятежно-каникулярной хмари Эс-Суэйры – мне всегда рисовались офисные работники.
То, что выпрыгнуло из красной машины с откидным верхом, меньше всего напоминает офисного антигероя моих эссуэйрианских грез.
Джинсовое недоразумение.
Прорехи на коленях и бедрах; драная жилетка, бывшая когда-то рубашкой, но теперь лишенная рукавов – они вырваны с мясом, с бессмысленной жестокостью, их дальнейшую судьбу даже страшно представить. Но и это еще не все: под жилеткой красуется футболка с хорошо известным мне именем:
РОНАЛЬДИНЬО
Ну точно, меня развели, как девчонку! И передо мной – типичный уборщик, воспользовавшийся телефонным звонком в кабинет боссу. Такой кретинический авантюризм, такой жлобский способ заводить знакомства – как раз в духе офисной обслуги (какой она виделась из безмятежно-каникулярной хмари Эс-Суэйры).
Ничто не заставит меня усомниться в правильности выводов.
Кроме разве что автомобиля. Слишком он хорош. Слишком нов. Слишком splendide. Уборщики на таких машинах не ездят по определению.
Пока я провожу сравнительный анализ красного кабриолета и почивших в бозе жилеточных рукавов, Слободан-РОНАЛЬДИНЬО шарит взглядом по окрестностям «Аль Карама». Спокойнее, Саш'a, спокойнее, или лучше все-таки называть себя Мерседес?.. Я здесь одна, одна на четыре столика; четыре солонки, четыре подставки для салфеток и четыре стаканчика с зубочистками можно исключить. Каковы варианты последующего развития событий?
Он внимательно разглядывает меня и проходит внутрь, чтобы выйти через минуту с выражением досады на лице.
Он внимательно разглядывает меня, садится за соседний столик и смотрит на часы с выражением досады на лице.
Он внимательно разглядывает меня, садится за соседний столик, заказывает кофе и пьет его с выражением досады на лице.
Он внимательно разглядывает меня и возвращается к машине с выражением досады на лице.
Он внимательно разглядывает меня. Заливается краской (а я предполагала, что это наступит позже, много позже и совсем по другому поводу); ладно – пусть не краской, легким румянцем. Останавливается напротив, дергает себя за мочку уха и только потом подходит ко мне.
– Мерседес?
Вот оно!..
Он намного моложе Алекса и Доминика, и моложе Фрэнки, и ощутимо моложе меня, он никого не привел на хвосте, представить его в бледно-голубой водолазке невозможно, куда естественнее он смотрелся бы в велосипедном седле, или в седле мотороллера, или забивающим косячок, или крадущим кетчуп в универмаге, или взламывающим коды доступа к секретным файлам ФБР. Бездумный юношеский пух на его щеках венчается вполне осмысленной бородкой, мочки обоих ушей украшены серьгами (серьга в левом – попроще, серьга в правом – помассивнее). Уйма браслетов на запястьях (кожаный напульснике надписью «Someday my princess will соте», несомненно, украсил бы коллекцию), уйма дурацких бус на шее, единственное, что заслуживает внимания, – медальон на черном шнурке. Продолговатый и тонкий серебряный брусок с иероглифами.
Попсовый чувак, как сказали бы мои питерские друзья.
На голубого он не похож.
Вполне себе мачо, только очень юный. Очень хрупкий. Зарубка на дверном косяке, соответствующая росту юного мачо, была бы ненамного выше зарубки, соответствующей моему. Да нет же – совсем не выше! Он темноволос и светлокож, с глазами, из которых так и тянет своровать морскую звезду. И слишком яркими губами, уксусом такие не пригасишь.
– Мерседес?
Вот оно!..
Я делаю глубокую затяжку и выпускаю изо рта струю вонючего дыма. Нет, Мерседес никогда не стала бы курить такую дрянь, «Lucky Strike»!