Ларин усмехнулся:

– Могу себе представить.

– Уже через полгода после посадки я начал довольно прилично играть, а к концу срока мне можно было давать звание кандидата или даже мастера.

– Давайте вернемся к монете, – напомнил Ларин.

– В нашей камере сидел один человек лет шестидесяти. Звали его Дмитрий Евгеньевич.

– Шувалов?

– Да, Шувалов. Он был неразговорчив, и первые несколько месяцев я вообще с ним не общался. Но потом меня назначили его помощником в слесарную мастерскую.

– Почему именно вас?

– Я по образованию краснодеревщик.

– Значит, вы начали работать вместе с Шуваловым?

– Начал. И сразу понял, почему Шувалова так ценил Короленко. Любая вещь, вышедшая из-под его резца, как будто светилась. Если он был недоволен результатом, то мог переделывать работу по многу раз. Талантливый мужик.

– Что было дальше?

– Постепенно мы стали больше и больше общаться. Особенно когда оставались в мастерской одни. Дмитрий Евгеньевич словно раскрывался в разговорах со мной, а потом, возвращаясь в камеру, снова замыкался.

– Чем была вызвана такая откровенность?

– Однажды Шувалов сказал мне, что у него не было детей, а он всю жизнь хотел иметь сына.

– Значит, то, что Шувалов рассказал вам о динарии, было проявлением отцовских чувств?

– Отчасти да. Но главное заключалось в другом. Лежа в тюремной больнице, он узнал, что неизлечимо болен. Ему оставалось максимум полгода, а до свободы было еще далеко.

– И Шувалов завещал динарий вам?

Устинов кивнул и взял из пачки еще одну сигарету.

– Монета была зашита в ляжку его ноги. Когда Дмитрия Евгеньевича осудили, в тюрьме еще не было металлоискателей. Однако с их появлением стало ясно, что вынести динарий с зоны невозможно. Тогда Шувалов решил извлечь его и спрятать в одну из шахматных фигур трех наборов, которые Короленко поручил сделать для питерских дембелей. В черного короля. Дмитрий Евгеньевич рассказал мне историю монеты и сказал, что в ней заключается мое будущее.

– И он был прав.

Ларин тоже закурил.

– Но почему для транспортировки динария были выбраны именно питерские дембеля? – спросил оперативник,

– Шувалов хотел, чтобы монета вернулась в Питер, туда, где она когда-то досталась ему от отца, который получил ее от своего родителя. К тому же случай был очень удобный, а риск минимальный.

– Что дальше?

– Дальше, через несколько месяцев после того, как динарий с шахматами ушел с зоны, Дмитрий Евгеньевич скончался. А пять лет спустя я откинулся и тронулся в Питер. Я знал только имена солдат, служивших у нас, и то, что в одном из трех черных королей находится динарий. Полгода ушло на добывание информации и подготовку.

– Когда и как вы подменили фигуру в наборе Новикова?

– Это было проще всего. У него квартира – проходной двор. Только ленивый туда не попадет. Я прикинулся работником «Петрогаза» и, загримировавшись, попросил соседку провести меня на кухню. Она оставила меня там одного. В это время Новиков валялся пьяный в своей норе. Я забрал черного короля и на всякий случай заменил его другой фигурой. Но динария там не оказалось.

– Почему вы убили старшего Белодубровского?

– Сначала я предложил ему продать мне шахматы. Сказал, что коллекционирую доски ручной работы. Но он – ни в какую. Тогда я предложил обменять его шахматы на любые другие, какие он мне укажет, из магазина. Но старикашка попался упрямый. Мне, говорит, их внук подарил… Поверьте, я не собирался его убивать. Но последний раз, когда в то утро с этим пенсионером разговаривал, он уж больно меня разозлил. Отдал бы по-хорошему, был бы жив. Тем более что динария в его наборе я не нашел.

– Динарий оказался в черном короле из набора Рыжова?

– Да. Но с ним совсем глупо получилось. Он должен был находиться на работе, я проверял. А когда вошел в кабинет, не надо ему было ружье на меня направлять…

Ларин взял со стола монету и покрутил в руках.

– Кроме вас, кто-нибудь знал о существовании динария?

– Нет. Я решил действовать в одиночку. – Устинов вздохнул. – Зря. Предложи я Рыжову войти в долю, может быть, здесь бы не сидел. Думаю, сумел бы с ним договориться.

– Мы этого уже не узнаем, – возразил Ларин.