— Я иду за ним.

Он наверху, в мастерской, рядом с Клер. Никогда ступеньки не казались мне такими высокими, ноги такими тяжелыми, а мысли такими сумбурными. Что ж, это правда! Мы ничего не знаем, мы не можем его защитить от того, кто хочет ему зла или кто хочет ему добра против его воли. Когда в любую минуту можешь быть настигнутым тем, от чего ты бежал, когда располагаешь верными друзьями, то доверяешь друг другу и делишься своим предчувствием, предвидением, уж не знаю, подаешь сигнал бедствия, ищешь путь к отступлению, какое-нибудь укрытие или просто-напросто какого-нибудь прибежища. Я оказался на площадке. С трудом перевожу дух. Еще три шага, и я в мастерской.

Произношу только:

— Внизу мосье Кле.

Я тут же успокоился. Успех не больший, чем с мадам Агнес. Клер, склонившись над работой, продолжает тщательно определять место пяти ниток на корешке, поделенном на двадцать семь равных частей, что позволит ей прошить первой ниткой верхний край, а последней — нижний. Что касается маловероятного сына Кле, то он на одной ноге, похожий на цаплю, небрежно сортирует прибывшие материалы и распределяет по соответствующим ящичкам пергамент, сафьян, мадрас, телячью кожу, джут, велюр, хлорвинил…

— Что ты сказал? — спросила наконец Клер, подняв носик от книг.

— Я говорю, что некий мосье Кле, с которым я не знаком, которого не ждал, стоит внизу в гостиной и хочет видеть своего сына.

Клер вскочила, и если б я не знал, что с ней случилось нечто необычное, о чем наши добрые кумушки назидательно говорят: «От любви кровь ударила в голову», то мне достаточно было посмотреть на мою дочь, чтобы в этом убедиться: вид у нее был растерянный, она задыхалась, так что смогла произнести лишь два слова:

— Его отец!

К счастью, страдать ей недолго. Наш гость, который недоверчиво, почти зло наблюдал за нами, машинально растирая между пальцами кусок овечьей кожи, известной под названием замши, изменился в лице. Взволнованный, по всей видимости, тревогой Клер и моим замешательством, он бросает кожу, которая падает ему на ногу тыльной стороной, и вдруг, положив руку на живот, начинает хохотать — прерывистым безрадостным смехом, и смеется, и смеется, и никак не может остановиться. Он покраснел как рак; но вот он остановился и, взглянув в глаза Клер, выпаливает:

— Мой отец? И вправду, лучше не придумаешь. Он умер тридцать лет назад. Я никогда не знал его. Я родился после его смерти…

Фраза замерла у него на губах, которые он закусил слишком поздно. Ну что ж! X, Мютикс, мосье Тридцать, а сегодня мосье Кле, одно другого стоит, но к нему ничего не прилипает. Для правосудия, для властей, для дружбы, для любви он еще не контактен. Но он только что нечаянно обронил две важные фразы, которые наводят на след, которые выдали его возраст, и очень ценные и необычные данные о рождении; и усугубляющее обстоятельство — это было услышано только нами. Истинный или поддельный бельгиец на цыпочках поднялся следом за мной, остановился на площадке, а теперь появился в дверях.

— Вот и доверься людям, — просто сказал он.

Его спокойствие говорило само за себя, но нам уже было все ясно. Пусть он будет из Брюсселя, охотно верю: бюро поиска имеет везде своих служащих, и внешность того, кто еще остается «неизвестным из Лагрэри», может навести на мысль о его фламандском происхождении, с родственными связями как по ту, так и по сю сторону границы. Мосье Кле, все такой же неподвижный и такой же громоздкий, пренебрегши нашим враждебным молчанием, спокойно признался:

— Досадно! Это было правдоподобно. Но я не сожалею о своем визите: то, что сказал мосье, очень интересно.

Я не смогу ни проводить его, ни вытерпеть еще раз его улыбку одними углами губ, ни выслушать это последнее умозаключение, которое, по правде говоря, недалеко от истины:

— Между нами, мосье Годьон, с вами каши не сваришь: можно подумать, вы и польщены тем, что скрываете у себя этот феномен, и озабочены тем, что он у вас живет.

Черный вторник: это не я придумал, это изумленная пресса так окрестила его за аварию, лишившую всю страну электричества, вроде той, что случилась в Америке, но у нас считавшуюся невозможной, показавшую всю непрочность нашей «цивилизации киловаттов», неожиданно лишенной тепла, освещения, холодильников и погруженной в настоящую ночь, дрожащую от холода ночь XVII века, не имеющую других средств спасения, кроме чурки да свечи.

Уже ранним утром, очень колючим, очень заиндевевшим, мы забеспокоились: отключение тока на час, без сомнения, разгрузка, но ток вернулся, прежде чем мы отправились в жандармерию произвести очередную отметку, на этот раз нас принял сам бригадир Бомонь, развалившийся за своим столом: добряк, впрочем, ничуть не был раздражен, его скорее позабавила эта упорная безымянность, которую никому не удалось раскрыть, ни даже объяснить, и он принялся разглагольствовать, сдвинув кепи набок: