И отчислили.

В ноябре — Анюта была на третьем месяце, ее живот еще не был заметен, особенно под пальто — они с Лерой, той самой подругой, которая занималась теперь на четвертом курсе, отправились на выставку восковых фигур.

День выдался неудачный, Лера все время бубнила, что это примитивно, что это цирк, а не искусство, и в конце концов вспомнила, что опаздывает на встречу с двоюродной сестрой. Посреди восковых статуй подруги распрощались; Анюта пошла дальше одна, потому что втайне от Леры считала, что цирк, равно как и такая вот выставка, имеет право на существование.

Одна из фигур при ближайшем рассмотрении оказалась живым человеком — парнем лет двадцати, темноволосым и тонким, с очень темными миндалевидными глазами. Анюта обмерла: ей показалось, что перед ней — отец ее «теперешнего» ребенка...

Но уже в следующую секунду стало ясно, что парень — другой. Просто похож.

Он поймал Анютин взгляд. И улыбнулся приветливо, как давней знакомой.

Через полчаса они зашли в маленькое подземное кафе...

Она долго смотрела на себя в зеркало.

Хотелось одновременно плакать и петь. Господи, она влюбилась, а это все равно, что провалиться в банку с разогретым малиновым джемом.

Ей казалось, что это Лешкин ребенок родится у нее весной. Ей казалось, что он будет такой же чернявый и глазастый. Как уссурийский тигренок...

Но понимать, когда ты влюблен — всё равно что смотреть захватывающий фильм с субтитрами на чужом языке. Голос разума — всего лишь белесые надписи внизу экрана...

Она знала, что девчонки уже все заметили и все поняли. И что педагоги тоже скоро все поймут.

Она смотрелась в зеркало — и улыбалась, как мультяшный лягушонок.

Анюта дежурила по группе. Десять карапузов занимались кто чем; самым старшим был Анютин Димка, ему уже исполнилось год и шесть месяцев. Самой младшей была девочка однокурсницы Инги — той было год и четыре.

Комната была похожа на дно тропического моря. Тренажеры, кубики, пирамидки, груды обучающих и развивающих игрушек, только успевай отследить, кому что наскучило и кого чем лучше занять. Анюта замечала, что время в игровой проходит как-то слишком стремительно, хорошо еще, что большие часы с музыкой не позволяли ей заиграться.

«Жил-был у ба-абушки...»

— Детки! На горшочки!

Веселое оживление. Время перевести дух. Через час Анюту сменит Валя.

В кармане запиликал телефон.

— Тебе звонят из города, — сказала техничка.

У Анюты в груди будто разорвалась петарда.

«Я на дежурстве», — пугливо предупредил рассудок.

— Давай! — сказала Анюта.

Механическая мелодия в трубке. И далекий-далекий голос:

— Алло?

— Алло, — сказала Анюта, бесстрастно глядя, как хулиганствующий Валерочка опрокидывает свой горшок на цветастый мягкий палас.

— Аня?

Волна мурашек от щек до пяток.

— Да, привет!

— Ты свободна сейчас?

Холодок за ушами.

— Нет... Я на дежурстве. Но я могу перезвонить...

— Перезвони, пожалуйста, когда освободишься. Это примерно когда?

— Я через час, — сказала Анюта. — Да. Я. Через час перезвоню.

Снег выпал и не таял.

После детского шума и визга тишина парка казалась абсолютной.

— Лешка, Лешка, Лешка...

Ни одно дерево, полуголое, в скудном снежном облачении, не могло защитить парочку от постороннего глаза. По счастью, в парке было уже почти темно.

Леша сел на скамейку, Анюта оказалась у него на коленях. Некоторое время они ничего не говорили, по крайней мере, вслух.

— Слушай, — сказала Анюта, высвобождая наконец губы. — Слушай... Давай поженимся.

Леша выпрямился. Плотнее накрыл своей ладонью Анютину горячую ладонь:

— Разве тебе... можно?

— Да! — быстро заговорила Анюта. — Конечно, можно. Подадим заявление... Нам сразу дадут две комнаты в семейном общежитии. Нет, три! А на выпуске, через два с половиной года, мне дадут коттедж для семьи и тарифную ставку. А если ты пойдешь на курсы и станешь воспитателем...

— Но я не хочу быть воспитателем, — шепотом сказал Леша. — У меня другая специальность...

— Ну не становись, — легко согласилась Анюта. — Вовсе не обязательно... Просто будешь моим детям отцом. Димку усыновишь. Он тебе понравится, я клянусь, он такой классный...

— Анечка, — сказал Леша, проводя ладонью по ее волосам. — Я люблю тебя. И потому прошу бросить демографию.

— Ты повзрослела, — сказала Леркина мама.

Ей еще не исполнилось сорока. Она была одной из первых, кто двадцать с лишним лет назад решился поступить на демографию; Лерка была ее вторым ребенком. Младший Леркин брат — двенадцатый в семье — в прошлом году пошел в школу.