— Какой порядок они наводят? — спросил я Фашиста.

Он покопался в кармане, достал мятую однодолларовую бумажку. Расправил и ткнул пальцем в надпись под пирамидой с глазом.

— Вот этот. Тут по латыни — Новый мировой порядок,

— А глаз — надсмотрщик? — догадался я.

— Он самый.

— Они всех переубивают?

— Всех нет. Им нужно какое-то количество дешевой рабсилы. А излишки сократят. Под самыми гуманными предлогами, будь спокоен, как и полагается доброжелательным оккупантам.

— Как это?! — не понял я, — В гитлеровских концлагерях людей пускали на мыло, потому что не хватало мыла?

— Вот именно, — серьезно кивнул Фашист. — Ход мысли аналогичный. Стригуны, например, убивают тех, кого уже обобрали до нитки. Это их способ борьбы с бедностью. Очень эффективный.

Из здания администрации мы вышли на рассвете. И только собрались расклеивать на стенах снайперские рожи, как выяснилось: в городе поднимается что-то вроде бунта За ночь среди жителей разлетелись слухи о нашей стычке со стригунами и каким-то образом — о нападении на администрацию. Улицы уже не были пустыми. Тонкими струйками народ стекался к центру города. Там бойко и деловито шла запись в дружинную сотню. Наш отряд встретили как спасителей и героев. Свежеиспеченные дружинные ополченцы, взволнованные и немножко испуганные собственной храбростью, подбадривали себя криками. Какой-то парень, чем-то напоминающий нашего Фашиста, только без очков, возбужденно повторял: «Ну надоело же! Живешь как не у себя дома!» И смотрел вопросительно, будто пытался понять, действительно ли всем надоело так же, как ему.

— Ну вот, — радостно смеялся Ярослав, обращаясь к командиру, — а ты говорил, нужно в каждой деревне устраивать курсы по самообороне. Нашему человеку не надо никаких курсов. Отечественный инстинкт свое всегда возьмет. Их просто перекормили миром и безопасностью…

Однажды Премудрый сказал мне: «Мы не против мира. Мы против подделок под мир, которыми прикрывают эту тотальную войну»… Самое удивительное — ни «кобр», ни патрулей не было ни слуху ни духу. Зато отряд ополченцев, вооруженных кто чем, но больше железной арматурой, выдернул из постели самого городского главу и некоторых его приближенных шишек. Их пригнали на площадь в чем взяли и стали решать, что делать. Одни кричали — замочить в сортире, другие — посадить в подвал, на хлеб и воду. Примирил всех Паша. Он предложил свой универсальный метод:

— Да выпороть и отпустить на все четыре стороны.

На том и порешили. Только мы на экзекуцию не остались. Нам надо было идти дальше совершать подвиги.

Остановил нас только колокольный звон, как-то неожиданно грянувший над городом и похожий на набат. Мы обернулись на колокольню, и тут младший Двоеслав взмолился:

— Командир, отпусти на покаяние. Вчера весь день он себе места не находил, с лица зеленым сделался. Маялся тоской смертной из-за подавившегося языком подрывника. Командир кивнул.

— Иди.

Двоеслав отдал оружие брату и зашагал к храму, сначала быстро, почти бегом, а чем ближе к церкви, тем медленнее. У входа он едва волочил ноги.

Ждали его около часа. Мимо нас за это время пронеслось туда-сюда несколько волн ополченцев и просто взбаламученного народа. Февраль выловил из толпы пару человек и рассказал им про таджикских наркодилеров. Ополченцы пообещали разобраться с ними по-свойски.

Двоеслав вышел из церкви уже не зеленый и тоскующий, а красный и взволнованный.

— Жить будет, — прокомментировал Горец. В тот же день отряд проходил через другой городок, как две капли воды похожий на предыдущий, но без дружинных ополченцев. А настроения здесь были совсем иные. В воздухе топором висела искрометная злость. Людей на улицах ходило мало, и все равно шарахались друг от друга, как от чумных. Монах что-то спросил у прохожего и был оплеван руганью с ног до головы. Потом долго мысленно вытирался. Февраль с Лехой вышли из булочной облаянные и разве что не покусанные нервной продавщицей. Варяг для интереса пристал к мимохожей девице и получил внезапный удар промеж глаз. Девица убежала, а Варяг, потирая лоб, сказал, что по городу прошла неведомая зараза.

Наконец мы наткнулись на старушку интеллигентного вида, божий одуванчик, от которой и узнали про эту самую заразу. Бабушка спешила, а на лице у нее было написано глубокое переживание. Она так торопилась, что растянулась на тротуаре и стала звать на помощь. Фашист с Монахом ее подняли, отряхнули, надели на нос сползшие очки.

— Куда вы так бежите, бабушка? — спросили ее. — В вашем возрасте это вредно.

Старушка охала и дышала прерывисто. Нас она ни капельки не испугалась, видно, была слишком озабочена своими проблемами.

~ Да мне бы посмотреть… Не успела, вот горе-то… опоздала…

— Куда вы опоздали? На что посмотреть?

— А? — Старушка оглядела нас удивленно. — Да как же… не знаете… а мне вот сказали— соседка сказала.. Говорит, на площади Христа показывали… Благословлял народ, святой дух раздавал всем… А я-то, ох… может, видели вы его? — Она смотрела умоляюще, будто просила сжалиться и показать ей Христа.

— Это вы, бабушка, сильно опоздали, — озадаченно сказал командир, — Тысячи на две лет примерно.