Не прав будет тот, кто не обнаружит в этом рассказе лирической ноты. Кто не прочтет его как историю о капризности и упрямстве. О свойствах страсти, наконец.

Дон Жуан - совсем не тот, кому больше всех надо. В первую очередь, это человек чрезмерных и даже невыполнимых требований.

Чем больше притязания, тем сильней разочарование. Всякий раз кажется, что вот оно. Потом видишь, что ошибся. Всего-то и было, что «красивый бюст» или «торс».

Потом пишешь заказной портрет и вспоминаешь свои удачи и разочарования.

Рисует Альфред Рудольфович глубокоуважаемого господина гофмаршала, а размышляет о своих победах совсем не на военном поприще.

Как раз приступает к толстой шее, затем перебирается к орденским лентам, а в голове звучит что-то совсем неподходящее.

«Зингенераль, моя цыпочка, сыграй мне на скрипочке…»

Знало бы Его превосходительство, что делается в голове художника. Оттого во время работы у него такое довольное лицо.

Впрочем, не только в песенке дело, а в том, что всякий раз надеешься обрести «ансамбль целиком».

Приступаешь к портрету с тем же чувством, что к новому любовному увлечению.

Думаешь, что сейчас-то наверняка будет не что-то одно, а все сразу.

Только сердишься, что гофмаршал ведет себя скованно. Нет, чтобы артистически взмахнуть рукой, воскликнуть что-то необязательное, так уткнулся в невидимую цель.

Что тут поделаешь? Трудно почувствовать себя при всем параде столь же свободно, как совсем без ничего.

И все-таки были в его жизни часы, когда, казалось, все осталось как прежде.

И двести лет назад на уроках большого мастера была тишина.

И ученики Леонардо корпели над рисунками. В который раз начинали, но все не могли приблизиться к натуре.

Даже тогда, когда все вокруг писали девушек в футболке, в студии предпочитали «ню».

В этом смысле он был неумолим. Уж если натура, то не поднос или ваза с фруктами, а какая-нибудь красавица.

Вы когда-нибудь писали обнаженных? Чувствовали ту особую ауру, которую создает присутствие модели?

Стоит девушке оказаться на подиуме, как сразу возникает центр притяжения, источник энергии и тепла.

Ученики стараются поймать на карандаш отблеск этого горения, а Альфред Рудольфович расхаживает по мастерской.

Порой мизинцем укажет ту область, откуда ошибка распространяется дальше.

А что если так? Всего-то несколько линий, а как засверкало!

Ленина можно рисовать по фотографиям, а тут без оригинала не обойтись. Надо, чтобы сидела в центре комнаты, прямо тянула спину, серьезно и внимательно смотрела перед собой.

Когда студиец писал вазу, то Альфред Рудольфович мог быть снисходительным, а за «обнаженных» спрашивал сполна.

Иногда остановится около мольберта и скажет примерно так:

– Это просто женская модель, а не наша Леа. Наша Леа пикантнее.

Что обозначает «пикантнее» знает тот, кто пробовал. Следовательно, существует связь между юношеской робостью и беспомощностью рисунка.

Правда, Альфред Рудольфович не выносил, когда ученик приступает к работе с этакой грубой ухмылкой.

Чуть ли не руками начнет махать. Как же так, без трепета? Все равно, что отношения с женщиной строить на циническом расчете.

Всегда вспоминал академика Николая Александровича Бруни. У него в классе такие сеансы превращались почти в радения. Тишина абсолютная. Лица полыхают нездешним огнем, как в минуты молитвы.

И у самого Бруни лицо горит. А голос тихий-тихий. Боится, что вырвется неосторожное слово, и общее настроение пропадет.

Подойдет к ученику и шепчет ему в ухо:

– Посмотрите, какой красивый следок… Эта ступня была бы высоко расценена в эпоху Коро. Тоненьким-тоненьким карандашиком вытачиваем щиколотку богини…

Именно что «мы» и «вытачиваем». Во время богослужения нет никого по отдельности, а есть общий порыв к свету и красоте.

Альфред Рудольфович не промолчал. О предназначении художника не обмолвился, а по этому поводу высказался.

И не проронил вскользь, а нашел соответствующую форму. Получилось что-то вроде декларации, некогда украшавшей его занавеску.

Правда, место было поскромнее, но пафос сохранился. Как и много лет назад, он говорил об искусстве для искусства.