Не очень-то приучены жители нашего города к разнообразию. Может, только цвета предпочитают иные, чем прежде.

При Гоголе огромные пространства покрывало зеленое сукно, а под конец жизни Альфреда Рудольфовича преобладал габардин.

Обилие вицмундиров Николаю Васильевичу напоминало весну, а неизменный габардиновый фон имел отношение к привычной для Питера слякотной погоде.

В том и заключался далеко идущий замысел ленинградских пошивочных мастерских, чтобы поставить все точки над «i».

Нет ничего более красноречивого, чем серое двубортное пальто. А уж когда шляпа пирожком займет свое место, то картину можно считать завершенной.

Всякий человек, похожий только на самого себя, сразу вызывает интерес.

Чего это он решил выделиться? Габардина, что ли, на него не хватило? Кто дал ему право предпочесть двум рядам пуговиц какие-то металлические застежки?

Именно эти вопросы начинали клубиться во многих головах, когда Эберлинг появлялся на улице.

Он и сегодня мог бы произвести впечатление. И дело тут не только в феске, которая так и не привилась в наших краях, но во всем его облике художника и артиста.

Вот бы Альфред Рудольфович опять возник на своей улице! Просто подождал, когда загорится зеленый, а потом медленно двинулся мимо замерших перед ним машин.

Воображаешь его уверенную фигуру. Уж действительно, посол. С первого взгляда определишь гостя издалека, посланца иной системы координат.

Начнешь фантазировать, а потом себя остановишь. С чего бы ему появиться? Совсем другие люди поселились в его доме. По-своему симпатичные и достойные, но никогда им не оказаться во главе городской толпы.

Потому-то лучше не упрекать Альфреда Рудольфовича, а принять таким, как есть. С этой феской, портретами вождей, массивным «Кодаком» и собранием фотографий.

Кому-то непозволительно, а ему трудно запретить. Все-таки красота - великая сила, а люди безгрешные за последнее столетие окончательно перевелись.

И других наших героев тоже надо поблагодарить. Не только Тамару Платоновну и Мухина, но Грабаря, Енукидзе и семейство домовладельца Вейнера.

Как получилось, что они пересеклись? Карсавина с Мухиным, Эберлинг с Карсавиной… Вроде им в разные стороны, но оказалось - по пути.

Так и представляешь их в какой-нибудь необгонимой тройке. Сидят рядом, смотрят то вперед, то по сторонам. Отмечают про себя, как быстро меняется жизнь вокруг.

Кстати, Остроумова-Лебедева тоже здесь. Сама не любительница столь решительных способов передвижения, но тут оказалась за компанию.

Смотрит сквозь свои круглые очечки. Обычные такие очечки, как у многих людей ее возраста, а в тоже время не совсем.

Глядит Анна Петровна в эти стеклышки и Петербург обретает завершенную форму медальона.

Правда, где он, Петербург? Только что был, посверкивал куполами и водами, а уже позади.

Вперед, вперед! Бричка разгоняется и поднимается над землей, подобно колеснице Ильи-пророка или самолету.

Застывают в немой сцене и улетают куда-то вдаль прохожие, лес сменяется полем, а за этим мельканием следит с высоты неподвижный месяц.

А что касается колеса, о котором упоминается в начале поэмы, то можно и совсем без колес. Кажись, неведомая сила подхватила тебя на крыло … Все гремит, вспыхивает, брызжет огнем… Не разобрать, то ли даль внизу, то ли над головой.

Прямо-таки Божья гроза или, как говорит Николай Васильевич, Божье чудо!

Даже не по себе становится от звука неумолчно звучащего колокольчика.

Тут не только отдельные граждане, но народы и государства посторонятся и переспросят друг друга:

– Не надул ли нас уважаемый автор (варианты: щелкопер, бумагомарака…)? Не придумал ли эту историю, а, заодно, и всю эту страну?

2003-2004

«И веревочка…», - как говорил Осип в «Ревизоре», что в контексте нашего повествования может означать: «И еще несколько слов».

Первое впечатление от мастерской Альфреда Рудольфовича было чисто кинематографическим. Включались, в основном, глаза. Я охватывал подробности, и в то же время картину целиком.

Передо мной располагалось не только пространство, но и время. Приглядевшись, я даже различал годы. Начал отсчет с отменной лупы и календарей начала века, а завершил портретом Сталина и номером «Правды».

Невозможно рассказать жизнь Эберлинга подробнее, чем говорят вещи и предметы. Перо, чернильница, лупа, бювар, ножницы… Из этих, а также из многих других деталей, складывается узор его судьбы.