– Я люблю омлет с ветчиной и сыром, – прошептала она, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза и в горле опять появляется комок.

И почему она вела себя с матерью, как самая последняя дрянь?! Лина ведь отлично понимала, что мать из кожи вон лезла, только бы дочери было хорошо. Лина уже давно замечала усталое лицо матери, замечала, что даже косметикой перестала пользоваться (не до того), что она как-то слишком радостно улыбалась, желая под улыбкой спрятать отчаяние.

Конечно, она знала, что мама любит ее и хочет ей только добра. Почему же Лина никак не могла остановиться: с каждым днем становилась все злей и злей, все чаще делала матери больно? Иногда она даже не могла объяснить, почему ведет себя так. Просто она чувствовала себя несчастной. Сегодня Лина решала, что она слишком толстая, а на следующий день ей уже казалось, что она худая, как щепка. И едва не через день на Лину находила плаксивость без всякой причины, просто так.

Ей хотелось, чтобы вокруг ничего не менялось. Лина не желала быть такой скверной, не хотела чувствовать себя несчастной и потерянной весь день, хотела найти себе место в жизни.

Лина понимала, что для матери она – сущее наказание. Мадлен была редкостно талантливым ребенком, уже в пятнадцать лет она сумела получить диплом о среднем образовании. Святая Мадлен, у которой каждый волосок на голове лежал один к одному, Мадлен, которая в одиночку растила дочь и одновременно училась в медицинском колледже, которая никогда не выходила из себя, никогда не плакала, не просила никого о помощи.

– Господи, никогда больше не стану красть из магазинов, – упавшим голосом произнесла вслух Лина и зажмурила глаза, чтобы из глаз опять не полились слезы.

Дверь в ее камеру с лязгом распахнулась.

– Хиллиард, подъем!

Лина быстро обернулась к двери, затем, уже медленнее, спустила ноги на пол, чувствуя, как сердце бешено заколотилось в груди.

– Куда это меня?

Полная женщина в форме невозмутимо взглянула на девушку.

– Что еще за вопросы? Сказано – вставай! – Она мотнула головой в сторону коридора. – Шевелись!

Обняв себя за плечи, Лина прошла мимо женщины; Стараясь не торопиться, она, опустив глаза, пошла в сторону холла.

Они подошли к еще одной запертой двери. Женщина нажала кнопку переговорного устройства и очень громко произнесла в него:

– Хиллиард!

Дверь распахнулась. На мгновение Лина замешкалась. Женщина подтолкнула ее, и первый, кого девушка увидела за дверью, был Джон Спенсер. И только потом она заметила свою мать.

Лина смотрела на Мадлен: у матери были грустные глаза, губы разочарованно дрожали – девушку охватило тяжкое чувство вины. Она хотела было броситься в объятия матери, хотела, чтобы та приласкала ее, успокоила. Однако ноги как будто приросли к полу.

– Лина, – внушительно произнес мистер Спенсер, – твоя мать хочет забрать тебя домой. И заберет – но только после того, как ты принесешь извинения управляющему «Сэйвмор драгз».

И он с глухим стуком поставил на стол рюкзачок Лины. Лина с усилием кивнула.

– О'кей. – Слово получилось похожим на писк. Спенсер подошел к девушке вплотную, так, что его тень упала Лине на лицо.

– Ну, девочка, ты пробыла в камере час с небольшим. Уверен, что ты не захочешь это повторить.

От страха она ничего не могла ответить.

– Твоя мать будет держать меня в курсе ваших дел. Если ты будешь причинять ей еще какие-нибудь неприятности... – он намеренно не договорил. – Поняла, нет?

– Да, – прошептала она.

– Что «да»? – громогласно переспросил он.

– П-поняла, сэр.

– Отлично. – Он обернулся к Мадлен. – Теперь можете забрать ребенка домой, доктор Хиллиард. Раз в неделю буду обязательно вам звонить. Полагаю, впрочем, что это последний подобный инцидент. Мадлен кивнула.

– Благодарю, мистер Спенсер.

Спенсер вышел, оставив Лину наедине с матерью. Несколько секунд они стояли неподвижно, глядя друг на друга.

Лина попыталась придумать, что ей следует сейчас сказать и как сказать.

– Знаешь... В общем, ты извини меня, мам... После бесконечно долгой паузы Мадлен, которая былатв не меньшем смущении, чем дочь, наконец смогла ответить.

– Мне и самой очень жаль, что все так... – она неуверенно шагнула вперед и протянула руку дочери.

Но этого было явно недостаточно. Больше всего на свете Лине хотелось сейчас, чтобы мама обняла ее, но она не знала, как попросить об этом, не оказавшись как-нибудь ненароком в смешном и дурацком положении.

Мадлен медленно опустила руку.

– Пожалуй, нам сейчас нужно отправиться домой и серьезно поговорить.

Лина смотрела на мать, чувствуя себя в эту минуту более одинокой, чем когда бы то ни было, ей казалось, что их с матерью сейчас разделяет огромное расстояние. Слезы снова чуть не брызнули у девушки из глаз, и она была вынуждена отвернуться.

– Конечно. Как скажешь.

Мадлен понимала, как сильно Лина напугана всем, что с ней произошло, как ей нужна сейчас материнская поддержка. Но она также боялась, что если сразу не поставить дочь в определенные рамки поведения, то Лине же будет потом от этого хуже.