Шрифт:
– Эх, бедняга! Ну, это мы сейчас поправим. Раз купорит, надо раскупорить! – И налила ему еще полстакана водки.
Все дружно рассмеялись и выпили по второй. Полюшка заглянула было в горницу и тут же шмыгнула обратно.
– За красивых девушек! – выпалил ей вслед Матвей, взъерошивая слипшиеся волосы. – Мы же с тобой, Демид, годки. И оба старые холостяки. Тебе вот теперь подвалило счастье: дочь как-никак! А может, и мне откуда с неба свалится пара сынов, чем черт не шутит! А я был бы рад! Ей-богу, рад!..
Х
Вся Белая Елань стекалась на первомайский митинг. Дул легкий ветерок, плескались красные знамена.
Престарелый Андрей Пахомович Вавилов – и тот не усидел дома. Он шел в клуб, где молодежь устроила вечер самодеятельности. Дед этот был известен на всю деревню как глава рода Вавиловых. Он давно уже не помнил, сколько ему годов, а однажды, возвращаясь из леса с грибами, перед тем, как перебрести речку, снял холщовые подштанники, перекинул через плечо да так и прошествовал по всей деревне, позабыв надеть их обратно.
Андрюшка встретил прадеда у трибуны.
– Ты куда, деда? – спросил он, весьма озадаченный появлением худущего старика с вислыми белыми усами, все еще бодрого на шаг.
Старик даже не взглянул на такую мелочь, как Андрюшка. Неестественно прямо держа шею на ссохшихся костлявых плечах, не разгибая ног в коленях, шел он вперед, глядя куда-то поверх таежного горизонта.
– Деда, а деда, ты куда?
Скособочив голову, старик пригляделся к Андрюшке:
– Ты чей пострел?
– Я-то? Вавилов. Ты что, не узнаешь меня, деда?
– Ишь, как хлестко режешь! Чей будешь, говорю?
– Дак Вавилов, дедюа.
– Хо! Вавилов! Разве я знаю всех? У меня, пострел, одних сынов было девятеро, да дочерей семеро, да трех старух пережил, ядрена-зелена! А от них сколь народу пошло, соображаешь? Вот и спрашиваю: от чьего отводка этакий побег отделен? От Никиты аль Катерины?
– Я Степана Егоровича.
– Степанов? Ишь ты!
Андреян Пахомович помолчал минуту.
– Что Степан не зайдет ко мне? Возгордился?
– Да ведь он сейчас в Берлине…
– Ишь ты! В Берлине? Вот оно как обернулась война с Гитлером! Славно. В Берлине? Экая даль! В чужой державе, значит.
И невозмутимый прадед торжественно подался дальше.
Потом Андрюшка долго стоял на крутом берегу Малтата. Синь-тайга распахнулась от горизонта до горизонта. Снег местами еще не сошел, но уже заманчиво оголились сохатиные тропы. Скоро мать возьмет Андрюшку с собой в тайгу.
Подул легкий ветерок. К Андрюшке подбежала Нюрка Вихрова. У Нюрки – большие синие глаза и смуглая, обожженная солнцем кожа. Нос у ней немножко горбатый, как у деда Вихрова.
– Ой, кого я сейчас видела! Угадай!
– Чо мне угадывать. Сама скажешь.
– А вот не скажу!
– Ну и не говори. Важность.
– Самого Демида Боровикова! В кожаной тужурке и в хромовых сапогах. В клуб прошел с баяном. Играть будет. Вот! Пойдем послушаем, а?
– Плевать мне на твоего Демида-дезертира, – рассердился Андрюшка.
– И вовсе он не дезертир! В плену у Гитлера был, вот что. Говорят, у фашистов были такие лагеря, что всех пленных убивали или в печах сжигали. Отец рассказывал.
– Кого убивали, а Боровик вышел живой. Может, фашистам продался! Погоди еще, узнают, – угрожающе процедил Андрюшка и плюнул под яр.
Нюрка примолкла, не понимая, почему Андрюшка сегодня такой злой.
– Ой, звездочка упала! Чур моя, – хлопнула она в ладоши, наблюдая, как над тайгою огненным хвостиком мелькнула и угасла упавшая звездочка. Оба задрали головы вверх, раскрыв рты, похожие на едва оперившихся птенцов тайги.
В клубе заиграл баян. Нюрка встрепенулась, как ласточка, готовая вспорхнуть и улететь.
– Ой, Демид заиграл! Пойдем, а?
Андрюшка пошел прочь от Нюрки и от клуба, только бы не слышать, как наигрывает на своем баяне Демид.
Но тут он увидел мать. Она стояла с высоким Матвеем Вавиловым возле крыльца клуба. Андрюшка хотел было шибануть камнем в окно клуба, но сдержался. «Погоди, я еще с ним столкнусь! Я ему покажу, ухажеру проклятому!» – бурчал себе под нос Андрюшка, придумывая, как бы позвать мать, чтобы она не торчала возле клуба. Ничего не придумал. Пришел домой и сказал бабушке, Анфисе Семеновне, что в клубе сейчас играет на баяне Демид и мать там же.